II
Медик, помолчав, спросил: «С каким состоянием более всего сходно твое, господин?»
– Я не испытывал положения человека, заключенного в темницу, но я думаю, что мое состояние ближе всего подходит к этому случаю. С некоторых пор стеснены мои движения, сама воля кажется ограниченной; хочу идти – и не могу, хочу дышать – задыхаюсь; смутное беспокойство и тоска владеют мною.
Флор, устав будто говорить, умолк; побледневший снова начал:
– Может быть, на мое представление о темнице влияет сон, мною виденный перед болезнью.
– Ты имел сновиденье?
– Да, такое ясное, такое очевидное! И странно, оно продолжается как бы до сей поры, и при желании (уверен) я мог бы беспрерывно пребывать в нем, считая тебя, друг, призраком.
– Тебя не волнует его сказать мне?
– Нет, нет! – отвечал поспешно Эмилий, утирая капли пота, выступившего на бледном лбу. Начал, будто вспоминая, с усилием, прерывисто, голосом, то вдруг до крика доходящим, то падающим к шелестящему шепоту:
– Никому не говори, что ты услышишь… клянись… может быть, это – самая правда. Я не знаю… я убил – не думай… это – там, во сне. Бежал, долго брел, питаясь ягодами (помню: вишнями дикими), воруя хлеб, молоко из сосцов коров в поле прямо. Ах, солнце жгло и пьянили болота! Войдя через гаванские ворота, я был задержан, как укравший нож. Высокий рыжий торговец (да, «Тит» его кликнули) меня держал, ослабевшего, растерявшегося; рыжая женщина громко смеялась, рыжая собака визжала между ногами, гвоздика валялась на мостовой, шли солдаты в меди… меня ударили… солнце палило. Потом мрак и душная прохлада. О прохлада садов, светлых ключей, горного ветра, где ты?..
И Флор, обессилев, смолк и склонился. Медик, сказав: «Усни», вышел к управителю говорить о больном. Немой мальчик слушал, раскрыв жадно глаза и рот. К вечеру Флор позвал старую няньку. Сидя на корточках, старая, истощив сказки и детские воспоминания, говорила без связи о том, что видели ее дряхлые глаза и слышали глохнущие уши. Кутаясь в плащ, шамкала нянька:
– Сынок, на днях у гаванских ворот видела я убийцу: нож был у него в руках, но лик не был ужасен; светлы, ах, светлы были глаза у него, темные волосы, мальчик на вид. Зять мой, лавочник Тит, его задержал…
Флор закричал, схватив ее за руку:
– Не надо! Не надо! Уйди! Тит, говоришь? Тит, колдунья?
Мальчик испуганно вбежал на крики в покой.
