Акт V
Сцена 1
Кладбище. Входят два могильщика с заступами и прочим.
Разве можно ее хоронить по-христиански? Ведь она сама себя отправила в царствие небесное?
Сказано тебе, – ну и копай могилу. Тело ее осмотрели, и решили, что это христианское погребение.
Не может этого быть: ведь она утопилась, не защищаясь от нападения.
Так постановили.
Должно быть, тут было самопадение: иначе невозможно. Ведь суть в том: ежели я топлюсь преднамеренно, значит, я совершаю деяние. Всякое деяние имеет три части: действие, совершение и исполнение. Значит, она утопилась преднамеренно.
Постой, душа ты моя могильщик…
Не перебивай! Вот тут вода. Хорошо. А тут – человек. Хорошо. Если человек идет к воде и топится, значит, уж хочешь не хочешь, а это так. Видишь? А если вода пойдет к нему и его потопит, так он не топится. Значит, кто не виноват в своем конце, тот не самоубийца.
Так в законе значится?
Да: это закон об исследовании смертных происшествий.
А сказать по правде, – не будь она из знати, не хоронили бы ее по-христиански.
Это верно: важные господа имеют больше права топиться и вешаться, чем все прочие христиане. Ну, за лопаты! Нет дворянства знатнее садовников, землекопов и могильщиков: продолжают ремесло Адама.
А разве он был из дворян?
Он был первый, кто обладал орудиями.
Ну, положим орудий-то у него не было.
Да ты язычник, что ли? Ты в Писание-то веришь? В Писании сказано: Адам копал. А как же он без орудий копал? А вот тебе другой вопрос. Только не ответишь складно, сознайся?
Ну, вали!
Кто строит более прочно, чем каменщик, чем корабельщик и чем плотник?
Кто строит виселицы: его сооружение тысячу жильцов переживет.
Ловко сказано! Виселица – это хорошо. А только кому она нужна? Тем, кто грешит. А ты грешишь, говоря, что она прочнее церкви. Вот за это тебя и следует на виселицу. Ну, начинай-ка снова.
Кто строит прочнее каменщика, корабельщика и плотника?
Ну, стаскивай хомут!
Я знаю!
Ну!
Не знаю!
Входят Гамлет и Горацио.
Не колоти себя по мозгам! Глупый осел скорее не пойдет от побоев. А когда тебе такой вопрос зададут, отвечай: могильщик! Жилище, что он устраивает, простоит до второго пришествия. – Сбегай-ка к Иогану и принеси мне бутылку водки.
Второй могильщик уходит.
Неужели у этого негодяя нет сознания, что он делает: роет могилу и поет?
Привычка: он легко смотрит на свое дело.
Да, чтобы развить тонкость чувств, надо ничего не делать.
В этом черепе был язык, – ведь и он мог петь. Как этот мерзавец швырнул его на землю: точно это кости Каина-братоубийцы. Голова, которою распоряжается этот осел, быть может, была головой дипломата, а он думал, что перехитрит самого Бога? Как ты полагаешь?
Возможно, принц.
Или, может быть, то был придворный, который говорил: «Осмелюсь пожелать вам доброго утра, ваше высочество! Как вы изволите себя чувствовать?» Он хвалил чью-нибудь лошадь в надежде получить ее в подарок. Возможно это?
Конечно, принц.
Да, а теперь она собственность властелина-червя, вся облезла, и заступ могильщика бьет ее по челюстям. Что за переворот! Если бы мы могли его постигнуть! Неужели эти кости для того только и были созданы, чтобы швырять их как кегли? При этой мысли у меня кости ломит…
Вот еще один! Не череп ли это какого-нибудь стряпчего? Где теперь его крючки, ябеды, дела, толкования законов, увертки? Как он позволяет этому грубому дураку колотить себя грязным заступом по затылку, не притянет его к суду за оскорбление действием? Гм! Этот молодец, может быть, скупал землю с их налогами, крепостными актами, неустойками, двойным поручительством и с всякими доходами. Неужели в том его неустойка всех неустоек и доход всех его доходов, чтоб его великолепный череп пополнился великолепной грязью? Все его поручители ручаются за его покупку, которую в длину и ширину можно прикрыть двумя контрактами. Одни его вводы во владение не поместились бы в этом ларчике. Ужели их владетелю досталось получить так мало земли?
Да, не больше, принц.
Ведь пергамент делается из бараньих кож?
Да, принц, и из телячьих тоже.
Бараны и телята те, кто верят в прочность того, что пишется на пергаменте… Я хочу поговорить с этим олухом. Любезный, чья это могила?
Моя.
(Поет.)
Ну да, твоя, потому что ты теперь стоишь в ней.
Значит, она не ваша, потому что вы еще не в ней. А я хоть еще не умер, а в ней.
А ведь ты лжешь: могилы предназначены для мертвых, а не для живых людей.
Вранье-то живое – от меня к вам так и лезет.
Ты роешь ее для мужчины?
Нет, сударь, не для мужчины.
Для женщины?
Тоже нет.
Кого же здесь зароют?
Бывшую женщину, царство ей небесное!
Как этот прохвост любит точность! Надо говорить с ним точнее, – он нас загоняет двусмысленностями. Ей-богу, Горацио, я замечаю, что в течение последних трех лет свет так изощрился, что носок простолюдина наступает на пятку придворного и натирает на ней мозоли. – Ты давно в могильщиках?
С того самого памятного дня, как наш покойный король Гамлет победил Фортинбраса.
Давно это было?
А вы не знаете? Всякий дурак это знает. Случилось это в тот день, когда родился Гамлет-младший – тот, что теперь с ума сошел и отослан в Англию.
Так! А почему же его отослали в Англию?
Да потому, что он с ума сошел. Он там опять умным станет. А и не станет, так невелика беда.
Что так?
Там оно заметно не будет; там ведь все такие же полоумные, как и он.
Как же он с ума сошел?
Говорят, престранным манером.
Каким же это «престранным манером»?
Взял да и помешался.
На чем же он помешался?
Надо полагать, на датской земле. Так вот, значит, я могильщиком и подростком еще был, и стариком – тридцать лет.
А что, долго пролежит человек в земле, прежде чем сгниет?
Да если не сгниет заживо, – много теперь таких: едва в гроб положить можно, чтоб не развалились, – ну, тогда продержится лет восемь-девять. Кожевенник девять лет выдержит.
Почему же он дольше?
Потому, сударь, что его шкура так продубится от его занятий, что не пропустит в себя воды долгое время, – а вода самый злой враг для трупов. Вот ведь этот череп: лежит в земле двадцать три года.
Чей он?
Одного пребеспутного бездельника. Чей бы вы думали?
Не знаю.
Не тем он будь помянут: он мне раз вылил на голову целую бутылку рейнского. Этот череп, сударь, череп Йорика – королевского шута.
Этот?
Этот самый.
Дай мне его сюда. (Берет череп.) Увы, бедный Йорик! Это был малый беспредельного остроумия, с неистощимой фантазией. Тысячу раз он носил меня на своих плечах. А теперь как он отвратителен! Мне даже тошно делается. Вот тут были те губы, что я целовал так часто. Где теперь твои остроты, шутки, песни, порывы веселья, заставлявшие, бывало, весь стол заливаться смехом? Ничего не осталось, чтобы посмеяться над гримасой твоего черепа? Грустно! Теперь бы тебе появиться в уборной какой-нибудь дамы да сказать: накладывайте притирания на лицо хоть на целый дюйм, а в конце концов все-таки будете на меня похожи, – пусть она похохочет над этим. Горацио, скажи мне, пожалуйста, одно.
Что, ваше высочество?
Как ты думаешь, Александр таким же был в земле?
Точно таким же.
И от него пахло так же. Фу!
(Кидает череп в землю.)
Совершенно так же, принц!
До какого унизительного назначения мы можем дойти, Горацио. Наше воображение может проследить благородный прах Александра до того времени, когда им законопатят бочку.
Странная, больная мысль.
Однако это так: мы можем до нее дойти очень просто, прямым путем, ну хоть таким способом. Александр умер, Александр – погребен; Александр превратился в прах. Прах – это земля. Из земли добывается глина. Почему же этой глиною, в которую он превратился, не могли законопатить пивную бочку?
Но тише! Отойдем! Король идет…
Входят священники и прочая похоронная процессия. Тело Офелии, Лаэрт, траурная свита, король, королева, придворные и прочие.
Отходит в сторону с Горацио.
Придворные разнимают их. Они выходят из могилы.
Уходит.
Уходят.