Цитаты из книги Сердцедер

Я непрестанно богохульствую, - пожаловался Петижан. - Впрочем, это не страшно. Прочту молитвы - и все в ажуре.

Невыносимо видеть теперешнюю ее деградацию, которая происходит без моего участия.

От одной мысли о твоей волосатой ноге я схожу с ума. Мне хочется кричать.

Взволнованное небо забурлило, закипело и убежало — как почерневшее молоко.

Они шли, не разбирая дороги, бок о бок, ребро в ребро, словно соревнуясь за право породить Еву.

Пустая бутылка, осознав полную свою бесполезность, сжалась, скуксилась, скукожилась и исчезла.

Только и оставалось, что ждать. Он подождал.

Вблизи видны были ее крохотные веснушки и на щеках — нити золотого стекла.

Из-за того что я боялся, из-за того что я стыдился, из-за того что я разочаровывался, я жаждал играть равнодушных героев. Что более одиноко, чем герой?

... никак нельзя предсказать, а тем более представить себе, чем всё это может закончиться. А уж любые попытки описать это заранее обречены на провал. Ибо из всего этого можно сделать какой угодно вывод.

- Я не жду от вас чувств.

• Они могут возникнуть сами, а могут и не возникнуть, так что вам лучше на них не рассчитывать.

— Для чего вы служите? — спросил Вольф. — Для сбора налогов, — сказал старичок. — Я выполняю свою работу. У вас есть ваша? Чему служите вы сами? — Достаточно просто существовать… — сказал Вольф. — Вовсе нет, — ответил старик. — Нужно делать свою работу.

— Скажите, — спросила Карла, — вам было мучительно, когда вы были влюблены в девушку… я хочу сказать, страстно… мучительно ее не иметь? — Да, было, — сказал Вольф, — а потом переставало быть, поскольку я находил пошлым горевать и не умирать от этого и уставал быть пошлым.

— Ляпис не умер. Так не умирают.

Лиль

Ветер снаружи копался в дорожной пыли и рыскал среди живых изгородей.

— Я стараюсь как могу, — сказала Хмельмая. — Вы тоже. Мы красивы, мы пытаемся оставить их на свободе, мы стараемся быть достаточно глупыми, ведь надо, чтобы женщина была глупа — такова традиция, — и это не так-то просто, мы уступаем им наши тела, и мы берем их; это, по меньшей мере честно, а они сбегают, потому что боятся. — И боятся к тому же даже не нас, — сказала Лиль. — Это было бы слишком прекрасно, — сказала Хмельмая. — Даже их страх, нужно, чтобы он исходил из них самих.

— Все делается для того, чтобы забыть, но сначала передумываешь все заново, — продолжал он. — Ничего не опуская. С еще большим количеством деталей. И не испытывая того, что испытывал когда-то. — Это так тоскливо? — сказала Лиль. — Невыносимо. Невыносимо тащить за собой все, чем ты был раньше, — сказал Вольф.

У меня есть мой гавиан. Найдите своего.

Сенатор