Цитаты из книги Сердцедер

- Взгляните, -- сказал он, -- на этот старый стол. Все, что окружает учебу, такое же, как он. Старые вещи, грязные и пыльные. Шелушащиеся картины с осыпающейся краской. Полные пыли лампы, загаженные мухами. Всюду чернильные пятна. Дыры в искромсанных перочинными ножами столах. Витрины с чучелами птиц, рассадниками червей. Кабинеты химии, которые смердят, жалкие затхлые спортзалы, шлак во дворах. И старые кретины преподаватели. Выжившие из ума маразматики. Школа слабоумия. Просвещение... И вся эта рухлядь скверно стареет. Обращается в проказу. Поверхности изнашиваются, и видна подноготная. Омерзительная материя.

- Когда я вижу женщину, которая мне нравится, - сказал Вольф, - мне никогда не придет в голову сказать ей об этом. Ибо я считаю, что если я хочу ее, то, следовательно, кто-то другой наверняка должен был хотеть ее до меня... и я испытываю отвращение к замещению кого-то, кто, без сомнения, столь же ей любезен, как и я.

- … это и есть возводить свое суждение в ранг всеобщего закона и выдавать своему вкусу патент на непогрешимость.

- … у нее ровно столько же прав на выбор, как и у меня… …Если признаешь равенство мужчины и женщины, то достаточно вежливости, и нет никакого резона относиться к женщине вежливее, чем к мужчине. Нет, женщины не искренни. … им никогда не избавиться от рабства, если они не начнут вести себя по-другому. … В своей основе физические тела вместе с идентичными рефлексами и потребностями почти подобны - к ним добавляется сумма представлений, обусловленных средой и более или менее согласующихся с оными потребностями и рефлексами. Можно, конечно же, попытаться изменить эти приобретенные представления. Подчас это удается, но с определенного возраста и моральный скелет тоже утрачивает свою гибкость. … для того чтобы вспыхнула страсть, то есть произошла взрывная реакция, нужно, чтобы соединение было грубым, чтобы одно из тел было чертовски жадным до того, чего ему не хватает и чем другое обладает в избытке.

Случалось, Жакмор ощущал себя интеллектуалом; в такие дни он удалялся в библиотеку Ангеля и читал. Там хранилась только одна книга - больше чем достаточно - превосходный энциклопедический словарь, в котором Жакмор находил, систематизированными и расположенными в алфавитном либо смысловом порядке, основные элементы всего того, из чего обычно составляются - в объеме, к сожалению, столь угрожающем - обычные библиотеки. Как правило, он останавливался на странице с флагами, где было много цветных картинок и очень мало текста, что позволяло мозгу расслабиться и отдохнуть.

– Vous avez besoin d’aide ? demanda Jacquemort. L’homme le regarda. Il était vêtu d’un sac et de loques informes. – Vous êtes étranger ? dit-il. – Oui, répondit Jacquemort. – Sans ça, vous ne me parleriez pas comme ça, remarqua l’homme presque pour lui. – Vous auriez pu vous noyer, dit Jacquemort. – Pas dans cette eau, dit l’homme. Elle est variable, certaines fois, elle ne porte pas le bois, d’autres fois, des pierres peuvent rester à sa surface ; mais les corps y flottent toujours sans s’enfoncer. – Qu’est-ce qui est arrivé ? demanda Jacquemort. Vous êtes tombé de la barque ? – Je faisais mon travail, dit l’homme. On jette les choses mortes dans cette eau pour que je les repêche. Avec mes dents. Je suis payé pour ça. – Mais un filet ferait aussi bien l’affaire, dit Jacquemort. Il ressentait une sorte d’inquiétude, l’impression de parler à quelqu’un d’une autre planète. Sensation bien connue, certes, certes. – Il faut que je les repêche avec mes dents, dit l’homme. Les choses mortes ou les choses pourries. On les jette pour cela. Souvent on les laisse pourrir exprès pour pouvoir les jeter. Et je dois les prendre avec mes dents. Pour qu’elles crèvent entre mes dents. Qu’elles me souillent le visage. – On vous paie cher pour cela ? demanda Jacquemort. – On me fournit la barque, dit l’homme, et on me paie de honte et d’or. Au mot « honte », Jacquemort fit un geste de recul et s’en voulut. – J’ai une maison, dit l’homme, qui avait remarqué le mouvement de Jacquemort et souriait. On me donne à manger. On me donne de l’or. Beaucoup d’or. Mais je n’ai pas le droit de le dépenser. Personne ne veut rien me vendre. J’ai une maison et beaucoup d’or, mais je dois digérer la honte de tout le village. Ils me paient pour que j’aie des remords à leur place. De tout ce qu’ils font de mal ou d’impie. De tous leurs vices. De leurs crimes. De la foire aux vieux. Des bêtes torturées. Des apprentis. Et des ordures.

– Je dois vous expliquer pourquoi je suis venu ici, dit Jacquemort. Je cherchais un coin tranquille pour une expérience. Voilà : représentez-vous le petit Jacquemort comme une capacité vide. – Un tonneau ? proposa Angel. Vous avez bu ? – Non, dit Jacquemort. Je suis vide. Je n’ai que gestes, réflexes, habitudes. Je veux me remplir. C’est pourquoi je psychanalyse les gens. Mais mon tonneau est un tonneau des Danaïdes. Je n’assimile pas. Je leur prends leurs pensées, leurs complexes, leurs hésitations, et rien ne m’en reste. Je n’assimile pas ; ou j’assimile trop bien…, c’est la même chose. Bien sûr, je conserve des mots, des contenants, des étiquettes ; je connais les termes sous lesquels on range les passions, les émotions, mais je ne les éprouve pas. – Alors, cette expérience, dit Angel. Vous avez tout de même le désir de cette expérience ? – Certes, dit Jacquemort. J’ai le désir de cette expérience. De quelle expérience au fait ? Voilà. Je veux faire une psychanalyse intégrale. Je suis un illuminé. Angel haussa les épaules. – Ça s’est déjà fait ? dit-il. – Non, dit Jacquemort. Celui que je psychanalyserai comme ça, il faudra qu’il me dise tout. Tout. Ses pensées les plus intimes. Ses secrets les plus poignants, ses idées cachées, ce qu’il n’ose pas s’avouer à lui-même, tout, tout et le reste, et encore ce qu’il y a par-derrière. Aucun analyste ne l’a fait. Je veux voir jusqu’où on peut aller. Je veux des envies et des désirs et je prendrai ceux des autres. Je suppose que s’il ne m’en est rien resté jusqu’ici, c’est que je n’ai pas été assez loin. Je veux réaliser une espèce d’identification. Savoir qu’il existe des passions et ne pas les ressentir, c’est affreux.

Вооружившись кривым ключом, он переместился в дальний угол соседней с залом комнаты, где располагался шкаф, хранивший массу ценных вещей. Привратник очень торопился и совершал размашистые прыжки. Из-за панели шкафа выглянули полки с кокетливыми фестонами из розовой бумаги, которую в незапамятные времена расписывал сам Леонардо да Винчи. Благопристойной горкой высились пепельницы; такой порядок был не обязателен, но желателен, ибо соответствовал наложившему на все отпечаток духу строгости. Порнографические фотографии с натурщицами во всех видах (некоторые изображения даже раскрашены) были аккуратно разложены по специальным конвертам. Привратник достаточно хорошо изучил вкусы всех членов Правления. В стороне лежал ничем не примечательный конвертик с открытками, которым отдавал предпочтение он сам. Улыбнувшись одними уголками глаз, привратник потянулся расстегнуть ширинку, но, нащупав грустно поникший механизм, потемнел лицом и еще сильнее сморщился. Он вспомнил, что его день пока не настал и что ничего серьезного в ближайшие двое суток у себя в штанах он не найдет. Конечно, в его возрасте и это не плохо, но он живо помнил те времена, когда мог предаваться любимому занятию аж два раза в неделю. Приятные воспоминания вернули ему бодрое расположение духа, и в слипшихся уголках его рта размером не более куриного сфинктера обозначилось подобие улыбки, а в тусклых глазах замелькал гаденький серый огонек.

Кюре вальяжно кружил по ризнице, размякнув от потока комплиментов, который выплескивал на него ризничий — рыжеватый человечек, настолько неприметный, что Жакмор с трудом вспомнил о его присутствии во время предыдущего посещения церкви.

— Вы изволили быть грандиозны! — лепетал ризничий. — Вы изволили быть само совершенство! Какое мастерство! Ваша самая прекрасная роль!

— Ax! — вздохнул кюре, — Кажется, я разделал их в пух и прах.

На лбу у него красовалась здоровая шишка.

— Вы изволили быть сенсационны! — продолжал ризничий. — Какой подъем! Какое воодушевление! А какое понимание проблемы! Клянусь самим собой, я преклонялся, я преклоняюсь!

— Ну, будет, — сказал кюре. — Ты преувеличиваешь… Я действительно был неплох. Что, в самом деле?.. До такой степени?

— Позвольте мне, — вмешался Жакмор, — присоединиться к комплиментам господина ризничего.

— Ах! — задыхался от восторга ризничий. — Какой талант!.. Вы изволили быть… восхитительны!

— Послушайте, — сказал кюре, — вы мне льстите.

Он выпятил грудь и милостиво улыбнулся Жакмору.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Жакмор опустился на стул.

— Ах!.. — трепетал ризничий. — Когда вы им сказали: «Это храм, а не дождевальня!», я потерял сознание. Какой заряд! Какой талант, отче, какой талант! А «Бог не любит святокос»… Настоящее искусство!

— Так оно и есть! — согласился кюре. — Но не будем задерживать нашего гостя.

— Я уже приходил по поводу крещения, — напомнил психиатр.

— Припоминаю, припоминаю, — затараторил кюре. — Итак… Мы это быстро устроим. Подходите к четырем. Я отзвоню без двадцати четыре. Чтобы побыстрее. И не опаздывайте.

— Благодарю вас, господин кюре, — произнес Жакмор, поднимаясь. — Примите еще раз мои поздравления. Вы изволили быть… эпически эпохальны!

— Ох! — встрепенулся ризничий. — Эпически, вот это эпитет! Эпически. Ох, отче.

Радостный кюре подал руку и энергично пожал жакморовскую, протянутую в ответ.