«Часики бьют так задумчиво…»
Часики бьют так задумчиво,медленно, не торопясь.И в ожидании лучшегожилка на лбу напряглась,хоть понимаю, естественно,счастья желая себе:сложится все соответственновере, слезам и судьбе.
«У Спаса на Кружке забыто наше детство…»У Спаса на Кружке забыто наше детство.Что видится теперь в раскрытое окно?Все меньше мест в Москве, где можно нам погреться,все больше мест в Москве, где пусто и темно.Мечтали зло унять и новый мир построить,построить новый мир, иную жизнь начать.Все меньше мест в Москве, где есть о чем поспорить,все больше мест в Москве, где есть о чем молчать.Куда-то все спешит надменная столица,с которою давно мы перешли на «вы»…Все меньше мест в Москве, где помнят наши лица,все больше мест в Москве, где и без нас правы.
У Спаса на Кружке забыто наше детство.Что видится теперь в раскрытое окно?Все меньше мест в Москве, где можно нам погреться,все больше мест в Москве, где пусто и темно.
Мечтали зло унять и новый мир построить,построить новый мир, иную жизнь начать.Все меньше мест в Москве, где есть о чем поспорить,все больше мест в Москве, где есть о чем молчать.
Куда-то все спешит надменная столица,с которою давно мы перешли на «вы»…Все меньше мест в Москве, где помнят наши лица,все больше мест в Москве, где и без нас правы.
«Как время беспощадно…»Как время беспощадно,дела его и свет.Ну я умру, ну ладно —с меня и спросу нет.А тот, что с нежным пухомнад верхнею губой,с еще нетвердым духом,разбуженный трубой, —какой счастливой схваткойразбужен он теперь,подкованною пяткойзахлопывая дверь?Под звуки духовыене ведая о том,как сладко все впервые,как горько все потом…
Как время беспощадно,дела его и свет.Ну я умру, ну ладно —с меня и спросу нет.
А тот, что с нежным пухомнад верхнею губой,с еще нетвердым духом,разбуженный трубой, —
какой счастливой схваткойразбужен он теперь,подкованною пяткойзахлопывая дверь?
Под звуки духовыене ведая о том,как сладко все впервые,как горько все потом…
Проводы у военкоматаБ. Биргеру
Вот оркестр духовой. Звук медовый.И пронзителен он так, что – ах…Вот и я, молодой и бедовый,с черным чубчиком, с болью в глазах.Машут ручки нелепо и споро,крики скорбные тянутся вслед,и безумцем из черного хоранарисован грядущий сюжет.Жизнь музыкой бравурной объята —всё о том, что судьба пополам,и о том, что не будет возвратани к любви и ни к прочим делам.Раскаляются медные трубы —превращаются в пламя и дым.И в улыбке растянуты губы,чтоб запомнился я молодым.
Б. Биргеру
Вот оркестр духовой. Звук медовый.И пронзителен он так, что – ах…Вот и я, молодой и бедовый,с черным чубчиком, с болью в глазах.
Машут ручки нелепо и споро,крики скорбные тянутся вслед,и безумцем из черного хоранарисован грядущий сюжет.
Жизнь музыкой бравурной объята —всё о том, что судьба пополам,и о том, что не будет возвратани к любви и ни к прочим делам.
Раскаляются медные трубы —превращаются в пламя и дым.И в улыбке растянуты губы,чтоб запомнился я молодым.
«О, фантазии на темы…»В. Войновичу
О, фантазии на темыторжества добра над злом!В рамках солнечной системывы отправлены на слом.Торжествует эта свалкаи грохочет, как прибой…Мне фантазий тех не жалко —я грущу о нас с тобой.
В. Войновичу
О, фантазии на темыторжества добра над злом!В рамках солнечной системывы отправлены на слом.
Торжествует эта свалкаи грохочет, как прибой…Мне фантазий тех не жалко —я грущу о нас с тобой.
«На Сретенке ночной надежды голос слышен…»На Сретенке ночной надежды голос слышен.Он слаб и одинок, но сладок и возвышен.Уже который раз он разрывает тьму…И хочется верить ему.Когда пройдет нужда за жизнь свою бояться,тогда мои друзья с прогулки возвратятся,и расцветет Москва от погребов до крыш…Тогда опустеет Париж.А если все не так, а все как прежде будет,пусть Бог меня простит, пусть сын меня осудит,что зря я распахнул напрасные крыла…Что ж делать? Надежда была.
На Сретенке ночной надежды голос слышен.Он слаб и одинок, но сладок и возвышен.Уже который раз он разрывает тьму…И хочется верить ему.
Когда пройдет нужда за жизнь свою бояться,тогда мои друзья с прогулки возвратятся,и расцветет Москва от погребов до крыш…Тогда опустеет Париж.
А если все не так, а все как прежде будет,пусть Бог меня простит, пусть сын меня осудит,что зря я распахнул напрасные крыла…Что ж делать? Надежда была.
Романс («Стали чаще и чаще являться ко мне…»)Стали чаще и чаще являться ко мнес видом пасмурным и обреченнымодна дама на белом, на белом коне,а другая на черном, на черном.И у той, что на белом, такие глаза,будто белому свету не рады,будто жизни осталось на четверть часа,а потом – всё утраты, утраты.И у той, что на черном, такие глаза,будто это – вместилище муки,будто жизни осталось на четверть часа,а потом – всё разлуки, разлуки.Ах, когда б вы ко мне заглянули в глаза,ах, когда б вы в мои поглядели, —будто жизни осталось на четверть часа,а потом – всё потери, потери.
Стали чаще и чаще являться ко мнес видом пасмурным и обреченнымодна дама на белом, на белом коне,а другая на черном, на черном.
И у той, что на белом, такие глаза,будто белому свету не рады,будто жизни осталось на четверть часа,а потом – всё утраты, утраты.
И у той, что на черном, такие глаза,будто это – вместилище муки,будто жизни осталось на четверть часа,а потом – всё разлуки, разлуки.
Ах, когда б вы ко мне заглянули в глаза,ах, когда б вы в мои поглядели, —будто жизни осталось на четверть часа,а потом – всё потери, потери.
«Как хорошо, что Зворыкин уехал…»Кириллу Померанцеву
Как хорошо, что Зворыкин уехали телевиденье там изобрел!Если бы он из страны не уехал,он бы, как все, на Голгофу взошел.И не сидели бы мы у экранов,и не пытались бы время понять,и откровения прежних обмановбыли бы нам недоступны опять.Как хорошо, что уехал Набоков,тайны разлуки ни с кем не деля.Как пофартило! А скольких пророковне защитила родная земля!Был этот фарт ну не очень-то сладок.Как ни старалась беда за двоих,всё же не выпали в мутный осадоктернии их и прозрения их.Как хорошо, что в прозрении трудномнаши глаза застилает слеза!Даже и я, брат, в моем неуютномблагополучии зрю небеса.Что же еще остается нам, кромеэтих, еще не разбитых оков?Впрочем, платить своей болью и кровью —это ль не жребий во веки веков?
Кириллу Померанцеву
Как хорошо, что Зворыкин уехали телевиденье там изобрел!Если бы он из страны не уехал,он бы, как все, на Голгофу взошел.
И не сидели бы мы у экранов,и не пытались бы время понять,и откровения прежних обмановбыли бы нам недоступны опять.
Как хорошо, что уехал Набоков,тайны разлуки ни с кем не деля.Как пофартило! А скольких пророковне защитила родная земля!
Был этот фарт ну не очень-то сладок.Как ни старалась беда за двоих,всё же не выпали в мутный осадоктернии их и прозрения их.
Как хорошо, что в прозрении трудномнаши глаза застилает слеза!Даже и я, брат, в моем неуютномблагополучии зрю небеса.
Что же еще остается нам, кромеэтих, еще не разбитых оков?Впрочем, платить своей болью и кровью —это ль не жребий во веки веков?
«Гомон площади Петровской…»О. В. Волкову
Гомон площади Петровской,Знаменка, Коровий вал —драгоценные обноски…Кто их с детства не знавал?Кто Пречистенки не холил,Божедомки не любил,по Варварке слез не пролил,Якиманку позабыл?Сколько лет без меры длилсяэтот славный карнавал!На Покровке я молился,на Мясницкой горевал.А Тверская, а Тверская,сея праздник и тоску,от себя не отпуская,провожала сквозь Москву.Не выходят из сознанья(хоть иные времена)эти древние названья,словно дедов имена.И живет в душе, не тая,пусть нелепа, да своя,эта звонкая, святая,поредевшая семья.И в мечте о невозможномсловно вижу наяву,что и сам я не в Безбожном,а в Божественном живу.
О. В. Волкову
Гомон площади Петровской,Знаменка, Коровий вал —драгоценные обноски…Кто их с детства не знавал?
Кто Пречистенки не холил,Божедомки не любил,по Варварке слез не пролил,Якиманку позабыл?
Сколько лет без меры длилсяэтот славный карнавал!На Покровке я молился,на Мясницкой горевал.
А Тверская, а Тверская,сея праздник и тоску,от себя не отпуская,провожала сквозь Москву.
Не выходят из сознанья(хоть иные времена)эти древние названья,словно дедов имена.
И живет в душе, не тая,пусть нелепа, да своя,эта звонкая, святая,поредевшая семья.
И в мечте о невозможномсловно вижу наяву,что и сам я не в Безбожном,а в Божественном живу.
О Володе ВысоцкомМарине Владимировне Поляковой
О Володе Высоцком я песню придумать решил:вот еще одному не вернуться домой из похода.Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил…Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа.Ненадолго разлука, всего лишь на миг, а потомотправляться и нам по следам по его по горячим.Пусть кружит над Москвою охрипший его баритон,ну а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем.О Володе Высоцком я песню придумать хотел,но дрожала рука и мотив со стихом не сходился…Белый аист московский на белое небо взлетел,черный аист московский на черную землю спустился.
Марине Владимировне Поляковой
О Володе Высоцком я песню придумать решил:вот еще одному не вернуться домой из похода.Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил…Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа.
Ненадолго разлука, всего лишь на миг, а потомотправляться и нам по следам по его по горячим.Пусть кружит над Москвою охрипший его баритон,ну а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем.
О Володе Высоцком я песню придумать хотел,но дрожала рука и мотив со стихом не сходился…Белый аист московский на белое небо взлетел,черный аист московский на черную землю спустился.
Еще один романсВ моей душе запечатлен портрет одной прекрасной дамы.Ее глаза в иные дни обращены.Там хорошо, и лишних нет, и страх не властен над годами,и все давно уже друг другом прощены.Еще покуда в честь нее высокий хор поет хвалебнои музыканты все в парадных пиджаках.Но с каждой нотой, Боже мой, иная музыка целебна…И дирижер ломает палочку в руках.Не оскорблю своей судьбы слезой поспешной и напрасной,но вот о чем я сокрушаюсь иногда:ведь что мы сами, господа, в сравненье с дамой той прекрасной,и наша жизнь, и наши дамы, господа?Она и нынче, может быть, ко мне, как прежде,благосклонна,и к ней за это благосклонны небеса.Она, конечно, пишет мне, но… постарели почтальоны,и все давно переменились адреса.
В моей душе запечатлен портрет одной прекрасной дамы.Ее глаза в иные дни обращены.Там хорошо, и лишних нет, и страх не властен над годами,и все давно уже друг другом прощены.
Еще покуда в честь нее высокий хор поет хвалебнои музыканты все в парадных пиджаках.Но с каждой нотой, Боже мой, иная музыка целебна…И дирижер ломает палочку в руках.
Не оскорблю своей судьбы слезой поспешной и напрасной,но вот о чем я сокрушаюсь иногда:ведь что мы сами, господа, в сравненье с дамой той прекрасной,и наша жизнь, и наши дамы, господа?
Она и нынче, может быть, ко мне, как прежде,благосклонна,и к ней за это благосклонны небеса.
Она, конечно, пишет мне, но… постарели почтальоны,и все давно переменились адреса.
«Летняя бабочка вдруг закружилась над лампой полночной…»Летняя бабочка вдруг закружилась над лампой полночной:каждому хочется ввысь вознестись над фортуной непрочной.Летняя бабочка вдруг пожелала ожить в декабре,не разглагольствуя, не помышляя о Зле и Добре.Может быть, это не бабочка вовсе, а ангел небесныйкружит и кружит по комнате тесной с надеждой чудесной:разве случайно его пребывание в нашей глуши,если мне видятся в нем очертания вашей души?Этой порою в Салослове – стужа, и снег, и метели.Я к вам в письме пошутил, что, быть может, мы зря не взлетели:нам, одуревшим от всяких утрат и от всяких торжеств,самое время использовать опыт крылатых существ.Нас, тонконогих, и нас, длинношеих, нелепых, очкастых,терпят еще и возносят еще при свиданьях нечастых.Не потому ли, что нам удалось заработать горбомточные знания о расстоянье меж Злом и Добром?И оттого нам теперь ни к чему вычисления эти.Будем надеяться снова увидеться в будущем лете:будто лишь там наша жизнь так загадочно не убывает…Впрочем, вот ангел над лампой летает… Чего не бывает?
Летняя бабочка вдруг закружилась над лампой полночной:каждому хочется ввысь вознестись над фортуной непрочной.Летняя бабочка вдруг пожелала ожить в декабре,не разглагольствуя, не помышляя о Зле и Добре.
Может быть, это не бабочка вовсе, а ангел небесныйкружит и кружит по комнате тесной с надеждой чудесной:разве случайно его пребывание в нашей глуши,если мне видятся в нем очертания вашей души?
Этой порою в Салослове – стужа, и снег, и метели.Я к вам в письме пошутил, что, быть может, мы зря не взлетели:нам, одуревшим от всяких утрат и от всяких торжеств,самое время использовать опыт крылатых существ.
Нас, тонконогих, и нас, длинношеих, нелепых, очкастых,терпят еще и возносят еще при свиданьях нечастых.Не потому ли, что нам удалось заработать горбомточные знания о расстоянье меж Злом и Добром?
И оттого нам теперь ни к чему вычисления эти.Будем надеяться снова увидеться в будущем лете:будто лишь там наша жизнь так загадочно не убывает…Впрочем, вот ангел над лампой летает… Чего не бывает?
«Не успел на жизнь обидеться…»Ю. Даниэлю
Не успел на жизнь обидеться —вся и кончилась почти.Стало реже детство видеться,так, какие-то клочки.И уже не спросишь, не с кого.Видно, каждому – свое.Были песни пионерские,было всякое вранье.И по щучьему велению,по лесам и по морямшло народонаселениек магаданским лагерям.И с фанерным чемоданчикоммама ехала мояудивленным неудачникомв те богатые края.Забываются минувшиезолотые времена;как монетки утонувшие,не всплывут они со дна.Память пылью позасыпало?Постарел ли? Не пойму:вправду ль нам такое выпало?Для чего? И почему?Почему нам жизнь намерилавместо хлеба отрубей?..Что Москва слезам не верила —это помню. Хоть убей.
Ю. Даниэлю
Не успел на жизнь обидеться —вся и кончилась почти.Стало реже детство видеться,так, какие-то клочки.
И уже не спросишь, не с кого.Видно, каждому – свое.Были песни пионерские,было всякое вранье.
И по щучьему велению,по лесам и по морямшло народонаселениек магаданским лагерям.
И с фанерным чемоданчикоммама ехала мояудивленным неудачникомв те богатые края.
Забываются минувшиезолотые времена;как монетки утонувшие,не всплывут они со дна.
Память пылью позасыпало?Постарел ли? Не пойму:вправду ль нам такое выпало?Для чего? И почему?
Почему нам жизнь намерилавместо хлеба отрубей?..
Что Москва слезам не верила —это помню. Хоть убей.
КухняРожденье бифштекса – само волшебство.Брильянтовых капель без счета.А эта, которая жарит его,похожа на рыжего черта.И этот, из пара родившийся черт,азы про себя повторяет,и жарит, и парит, и льет, и печет,и фартуком лоб утирает.Она в ароматы смолы и огнясебя погрузить не страшится,и плавно святая ее пятерня,как розовый ангел, кружится.И если в окно заглянуть со двора —какая бесовская штука:в чугунной ладье громоздится горапод кольцами белого лука.Там все перемешано в соке его,в прожилках его благородных:и гибель, и жизни моей торжество,и хриплые крики голодных.
Рожденье бифштекса – само волшебство.Брильянтовых капель без счета.А эта, которая жарит его,похожа на рыжего черта.
И этот, из пара родившийся черт,азы про себя повторяет,и жарит, и парит, и льет, и печет,и фартуком лоб утирает.
Она в ароматы смолы и огнясебя погрузить не страшится,и плавно святая ее пятерня,как розовый ангел, кружится.
И если в окно заглянуть со двора —какая бесовская штука:в чугунной ладье громоздится горапод кольцами белого лука.
Там все перемешано в соке его,в прожилках его благородных:и гибель, и жизни моей торжество,и хриплые крики голодных.
Из стихов к роману «Свидание с Бонапартом»Вдали от собственного дома,на льдине из чужой воды —следы осеннего разгрома,побед несбывшихся плоды.Окончен бой. И в нем, жестоком,мы проиграли. Генерална льдину хрупкую упал.Войны таинственным итогомпренебрегая, мертвым окомпоследний подает сигналпрощанья перед встречей с Богом.И юношеские года,и лет покойных череда —все кажется минутным вздором.Лишь лед Зачанского пруда(во сне иль наяву) всегдаперед его потухшим взором.Нам преподало Провиденьене просто меру поведенья,а горестный урок паденья;и за кровавый тот уроккому тут выскажешь упрек —пустых словес нагроможденье?Ну хорошо. Он бездыхан.А мы-то как же, молодые,пусть вшивые, но ведь живые?Неужто из горячих рансебе соорудим карьеруи будем хвастаться не в мерупод батальонный барабан?
Вдали от собственного дома,на льдине из чужой воды —следы осеннего разгрома,побед несбывшихся плоды.Окончен бой. И в нем, жестоком,мы проиграли. Генерална льдину хрупкую упал.Войны таинственным итогомпренебрегая, мертвым окомпоследний подает сигналпрощанья перед встречей с Богом.
И юношеские года,и лет покойных череда —все кажется минутным вздором.Лишь лед Зачанского пруда(во сне иль наяву) всегдаперед его потухшим взором.
Нам преподало Провиденьене просто меру поведенья,а горестный урок паденья;и за кровавый тот уроккому тут выскажешь упрек —пустых словес нагроможденье?
Ну хорошо. Он бездыхан.А мы-то как же, молодые,пусть вшивые, но ведь живые?Неужто из горячих рансебе соорудим карьеруи будем хвастаться не в мерупод батальонный барабан?
Август в ЛатвииБулочки с тмином. Латышский язык.Красные сосны. Воскресные радости.Все, чем живу я, к чему я приникв месяце августе, в месяце августе.Не унижайся, видземский пастух,пестуй осанку свою благородную,дальней овчарни торжественный духпусть тебе будет звездой путеводною.Не зарекайся, видземский король,ни от обид, ни от бед, ни от хворости,не обольщай себя волей, уволь:вольному – воля, гордому – горести.Тот, кто блажен, не боится греха.Бедность и праведность перемежаются.Дочку отдай за того пастуха,пусть два источника перемешаются.Между удачей, с одной стороны,и неудачею жизнь моя мечетсяв сопровождении медной струныавгуста месяца, августа месяца.
Булочки с тмином. Латышский язык.Красные сосны. Воскресные радости.Все, чем живу я, к чему я приникв месяце августе, в месяце августе.
Не унижайся, видземский пастух,пестуй осанку свою благородную,дальней овчарни торжественный духпусть тебе будет звездой путеводною.
Не зарекайся, видземский король,ни от обид, ни от бед, ни от хворости,не обольщай себя волей, уволь:вольному – воля, гордому – горести.
Тот, кто блажен, не боится греха.Бедность и праведность перемежаются.Дочку отдай за того пастуха,пусть два источника перемешаются.
Между удачей, с одной стороны,и неудачею жизнь моя мечетсяв сопровождении медной струныавгуста месяца, августа месяца.
«У поэта соперников нету…»У поэта соперников нетуни на улице и ни в судьбе.И когда он кричит всему свету,это он не о вас – о себе.Руки тонкие к небу возносит,жизнь и силы по капле губя.Догорает, прощения просит:это он не за вас – за себя.Но когда достигает пределаи душа отлетает во тьму…Поле пройдено. Сделано дело.Вам решать: для чего и кому.То ли мед, то ли горькая чаша,то ли адский огонь, то ли храм…Все, что было его, – нынче ваше.Всё для вас. Посвящается вам.
У поэта соперников нетуни на улице и ни в судьбе.И когда он кричит всему свету,это он не о вас – о себе.
Руки тонкие к небу возносит,жизнь и силы по капле губя.Догорает, прощения просит:это он не за вас – за себя.
Но когда достигает пределаи душа отлетает во тьму…Поле пройдено. Сделано дело.Вам решать: для чего и кому.
То ли мед, то ли горькая чаша,то ли адский огонь, то ли храм…Все, что было его, – нынче ваше.Всё для вас. Посвящается вам.
«С последней каланчи, в Сокольниках стоящей…»Б. Сарнову
С последней каланчи, в Сокольниках стоящей,никто не смотрит вдаль на горизонт горящий,никто не смотрит вдаль, все опускают взор.На пенсии давно усатый брандмайор.Я плачу не о том, что прошлое исчезло:ведь плакать о былом смешно и бесполезно.Я плачу не о том, что кануло во мгле,как будто нет услад и ныне на земле.Я плачу о другом – оно покуда с нами,оно у нас в душе, оно перед глазами,еще горяч и свеж его прекрасный след —его не скроет ночь и не проявит свет.О чем бы там перо, красуясь, ни скрипело —душа полна утрат, она не отскорбела.И как бы ни лились счастливые слова —душа полна потерь, хоть, кажется, жива.Ведь вот еще вчера, крылаты и бывалы,сидели мы рядком, и красные бокалыу каждого из нас – в изогнутой руке…Как будто бы пожар – в прекрасном далеке.И на пиру на том, на празднестве тягучем,я, видно, был один, как рекрут, не обучен,как будто бы не мы метались в том огне,как будто тот огонь был неизвестен мне.
Б. Сарнову
С последней каланчи, в Сокольниках стоящей,никто не смотрит вдаль на горизонт горящий,никто не смотрит вдаль, все опускают взор.На пенсии давно усатый брандмайор.
Я плачу не о том, что прошлое исчезло:ведь плакать о былом смешно и бесполезно.Я плачу не о том, что кануло во мгле,как будто нет услад и ныне на земле.
Я плачу о другом – оно покуда с нами,оно у нас в душе, оно перед глазами,еще горяч и свеж его прекрасный след —его не скроет ночь и не проявит свет.
О чем бы там перо, красуясь, ни скрипело —душа полна утрат, она не отскорбела.И как бы ни лились счастливые слова —душа полна потерь, хоть, кажется, жива.
Ведь вот еще вчера, крылаты и бывалы,сидели мы рядком, и красные бокалыу каждого из нас – в изогнутой руке…Как будто бы пожар – в прекрасном далеке.
И на пиру на том, на празднестве тягучем,я, видно, был один, как рекрут, не обучен,как будто бы не мы метались в том огне,как будто тот огонь был неизвестен мне.
Страницаиз41
СкороКнижный режим