Бестіарій

Всё на месте. Всё так, как нужно, всё неимоверно правильно и правдиво. Если с неба падают мертвые лягушки, а ты сидишь у открытого окна вместе с тушканчиком, например, на плече, и ешь кукурузу, и ты расстроен, потому что кукурузы осталось слишком мало, а значит, ты не сможешь угостить ею своего друга, а в поле будет наутро всё засыпано лягушками, так что не пробраться, - это всё нормально. Но если это неправда, и ты просто врешь - ты бездарный глупец. Кортасар не врет, всё, что он говорит, сердцу и уму знакомо и понятно. Вон та знаменитая фраза: если бы я писала - я бы писала вот так. Имею в виду, в таком жанре, такой он какой-то...родственный, близкий, мой. "Бестиарий" - это сборник совершенно прекрасных рассказов, на первый взгляд - обычных историй, искусно пропитанных чем-то странным и даже слегка нереальным. Удивительно же в них как раз то, что ничего не удивляет: какими бы необычными ни показались сюжеты и описываемые события, всё очень хорошо вписывается, всё таково, каким оно должно быть, всё на своих местах.

Таким образом, стало абсолютно и действительно понятно, что Кортасара я люблю, и вообще-то уже давно, хоть и знакомы мы пока не очень близко. Его рассказы - они такие милые и восхитительные. Они вроде бы улыбаются, а вроде и нечему улыбаться, то есть, следовало бы вообще погрустить. Но как тут погрустишь, если у вас на плечах сидят тушканчики. Точнее, кролики. Да, кролики.

Это возвышенно и возниженно одновременно. Это моё.

Цефалея. Жестокая головная боль. Когда она наступает, ты завидуешь тем, для кого уже открылись Врата неба. Она меняет твою личность, искажает ее, расщепляет объекты вокруг, преобразуя их в отвратительный Бестиарий. И хочется бежать из этого Захваченного дома, из собственной оболочки. Но мистический Автобус словно снова возвращает тебя в те же условия, где боль, злая Цирцея, крошит и перемалывает все, что имело в твоей жизни смысл до этого. Дальняя перспектива обрести исцеление едва угадывается. Что остается? Писать Письмо в Париж одной сеньорите, твоей избавительнице, тебе самой, той, что есть там, но которой нет здесь.

Что такое знает и умеет автор, что передает человеческие эмоции, чувства, ощущения набором слов, многие из которых придуманы им специально для этого?

Какими такими литературными приемами владеет автор, если слова, которые он сам придумал и использовал в рассказах, становятся для читателя реальными, он тщетно начинает искать их значения в словаре, не находит, но от этого не меньше верит автору?

Да что же вообще это такое, этот сборник рассказов? Бред, какая-то мистифированная словесная паутина, текст, занесенный на нашу планету инопланетянами? Не тушуйтесь, высказывайтесь, трепещите, взрывайте пространство и мозг возгласами недоумения. Все, что вы произнесете, не сможет описать происходящего на страницах сборника, но создаст ауру, атмосферу широкоформатного воображариума.

Вы поймете, вы примете его. Но вы должны открыться, позволить каждому рассказу запустить свои щупальца в ваш мир, найти там что-то для себя, надавить на какую-то важную клавишу. Так, тот, кто переживал сокрушающую силу невротической головной боли, ее разрушающий дурман, продерется сквозь обертку рассказа "Цефалея", не станет задавать вопросов, а много-много раз кивнет: "ДАДАДА! ТАК, именно ТАК... так!" Или вот вдруг всплывает в памяти тот миг, когда ты ненароком думал о том, есть ли где-то в другом пространстве, измерении такой же ты, только другой, испытывающий что-то иное, трудное или радостное. И вот читаешь ты, такой весь многомерный, рассказ "Дальняя", и по хребту бегут мурашки, а накал мыслей таков, что вот-вот произойдет катарсис... Но в этом весь мир "Бестиария": подвести вас к самому краю пропасти и... спасти. До другого случая.

Сборник рассказов Кортасара брался мной в руки не без внутренней робости – я все-таки консерватор по природе и новые авторы всегда открываются мучительно. А это знакомство грозило мне пальцем магического реализма со всеми вытекающими последствиями погружений в чьи-то бредовые галлюцинации, выкапываний множественных слоев смысла и метаний в поисках того, чего и нет в помине. Но, несмотря на то, что в итоге страхи мои во многом оправдались и прийти в себя после Кортасара до сих пор невероятно сложно, все же некоторые мысли в моей голове родились и приобрели форму.

Мысль первая. Меня всегда одолевает чувство зависти и, одновременно, собственной ущербности, когда люди с загадочным видом, глубокомысленно потирая подбородок, умно рассуждают и спорят о произведениях Маркеса, Горана Петровича, того же Кортасара. А я от осознания собственной беспомощности в данной ситуации буквально на глазах съеживаюсь, сворачиваюсь, складываюсь, мельчаю и уменьшаюсь. И вот-вот мне укажут на дверь: Девочка, не мешай взрослым дядям разговаривать, поиграй в свои игрушки в другой комнате».

Мысль вторая. Как же это невероятно здорово столь виртуозно владеть словом! Буквально править им. Царить. Рождать такие невероятные образы, не громоздко, не натужно, а так естественно и гибко впускать их в жизнь. Прорывающиеся из человеческого нутра хрупкие пушистые кролики, хрустящие клевером и покушающиеся на Антиноя; ледяной снег сквозь дыры на туфлях; яростный вой загадочных манкуспий, спаривающихся и умирающих в пульсирующей голове; распущенное вязание, сохраняющее форму; угрожающий цветочным дурманом автобус; воздушные в своей ювелирной искусности конфеты на мельхиоровом подносе; свободно перемещающийся по имению ягуар. Невероятная, чистая, прекрасная литература по форме – не припомню, чтобы когда-то читала нечто абсолютно сильное.

Мысль третья. Невыносимо от одного осознания, что привычный, осязаемый мир в один момент может надуться пузырем и прорваться, разбрасывая повсюду ошметки такой естественной и уместной на вид нереальности.

Мысль четвертая. Опасаюсь, что кому-либо из знакомых вдруг придет в голову спросить у меня, о чем эта книга. Мне неизбежно грозит лагать и виснуть как старенький побитый жизнью и временем Windows.

В итоге погружение в сводящие с ума дебри рассказов Хулио Кортасара оказалось любопытным. Как эксперимент. Но не думаю, что готова продираться сквозь них снова и дальше.