Цитаты из книги Последний поклон

Деревенские россказни, предания – кто их не слыхивал, тот и страсти не знал. О том, как в рот спящему человеку залезает змея и живёт в его утробе, сосёт кровь и человек чахнет, знали все поголовно деревенские люди. О том, как её, тварь гремучую, выжить из человека, тоже знали все. Для этого требовалось натопить жарко баню, завалить на полок болезного, парить его веником, пока дышать он способен, при этом поить холодным квасом. Какой змей выдержит? Или как в люльку к младенцу залезал змей и он, младенец, мёрз и мёрз от гадюки, пока вовсе не замёрз. Иль вот из одной коровы молоко тёплое течёт, а из другой холодное. Что тому причиной? Догадались? Смешно? Да не очень. К россказням и легендам немножко яви и фактов, чтобы на всю жизнь обуял тебя страх. Я вот полол, полол гряду с морковкой – она уже густенькая, морковка-то, – и что-то вроде бы шипит и шипит рядом. Я подумал – в ухе у меня, в брюхе или ещё где шипит, и никакого значения тому явлению не придал. Тружусь. Хвать травинку, другую, морковку-то раздвинул, а на гряде серая змейка, свившись, лежит, нежится на солнышке в густой морковной ботве и за палец норовит меня сцапать. Я так хватил с огорода, что и сапожишко с меня спал. Пришли пареваны левонтьейские, сапог принесли, говорят, что змея-то заползла в сапог, дожидалась там, тварина хитрая, когда я ногу в обутку суну. С тех пор я – хоть в городе, хоть в селе, хоть в России, хоть за рубежом, хоть летом, хоть зимой – обутку-то хорошо потрясу, прежде чем обуться.

Фёдор женился вторично, прожил ещё сколько-то, но потом заболел и, чуя надвигающуюся смерть, решил навестить родное село, повидаться и проститься с роднёй. И опять ночью, тайком пробрался в село. Собралась родня, не узнают сёстры родного брата, а он всё плачет и просит: «Попойте, сестрицы, попойте, тётушки!..» Сидоровские бабы как грянули, Фёдор и со стула скатился. «Что вы! Что вы! — испуганно замахал руками. – Шёпотом, шёпотом попойте!..». Пели шёпотом, за закрытыми ставнями» Большой, до костей изработанный мужик всё тряс седою головой и заливался слезами. Потом тихонько уехал и вскоре тихо помер в шахтёрском городе Черемхове.

В поссовете нет ни летописи, ни документов, ни метрик, ни бумаг о том, откуда село взялось, кто и как основал его, почему так назвал. Оставшиеся ещё в живых гробовозы помнят дедушку и бабушку, редко – прадеда и прабабушку. Новожители не помнят, не знают и знать не хотят никого и ничего. Рождённые с тюремной моралью «умри ты сегодня, а я завтра», они живут сегодняшним днём, с растренированной памятью, угасающим сознанием, и только жажда наживы и поживы ещё руководит их инстинктами, движет к близкой цели. Даже собаки повыродились, вместо благородной труженицы лайки бродят по улицам и переулкам трусливые, грязные чудища, в которых смешались все собачьи породы и земные эпохи. За сахар, за кусок послаще служат, голос дают. Во дворе гремят цепями, на звук шагов бросаются псы, стерегущие добро, повиснув подбородком на заплоте, храпят, слюною брызжут, сжирая человека кровью налитыми глазами. Иногда им удаётся сбежать. С обрывками цепи на шее, будто каторжник, рванувший из руд, пёс лезет в кусты, в крапиву, чего-то там нюхает, фыркает, скалится на встречных собачонок, готовый в любую секунду перекусать их, затрепать до смерти.

Из Овсянки вышли академик, два майора и один полковник, несколько приличных учителей и врачей, два-три инженера, много шоферов, трактористов, мотористов, механиков, три-четыре пары мастеровых людей и много-много солдат, полегших на дальней стороне. Но сколько же оно породило за мой только век убийц, хулиганья, воров, стяжателей, кляузников, сплетников и просто людей недобрых, кроме зла ничего на свете не сделавших и не оставивших... Много, слишком много мешающего утвердительно говорить о разумном смысле человеческой жизни. Люди в моём селе не столько жили, сколько мучались и мучали. Тропа народная с котомками в город и из города так до сих пор и не заросла, потому как камениста она да и полита солёными горькими слезами, на которых, как известно, даже трава не растёт.