Цитаты из книги Не апельсинами едиными

Очень часто история фактов – средство отвергнуть прошлое. Отвергать прошлое – попытка отрицать его неприкосновенность и цельность, попытка подправить, перекроить, придать иной смысл и функциональность, высосать из него дух, пока оно не будет соответствовать нашим о нем представлениям. В какой-то (очень небольшой) степени все мы – историки. И в каком-то жутком смысле Пол Пот был честнее любого из нас. Пол Пот решил вообще обойтись без прошлого. Покончить с притворными попытками относиться к нему с объективным уважением. В Камбодже собирались стереть с лица земли города, порвать карты, и тогда все исчезнет. Никаких документов. Чистый лист. Дивный новый мир. Старый мир пришел в ужас. Мы обвиняли и забрасывали камнями, но на телах крупных блох живут блохи мелкие и кусают тех за спину.

У нас всегда был чек-лист с похоронными инструкциями, и скоро проходиться по нему стало моей обязанностью. Я совершала обходы, удостоверяясь, что у покойников есть все необходимое. Кто-то просил только молитвенник, или свою Библию, или обручальное кольцо, но некоторые были сущими цыганами; в гробы мы клали фотоальбомы, выходные платья, любимые книги, а однажды даже чей-то собственный роман: он был про неделю в телефонной будке с пижамой по имени Адольф Гитлер. Героиней была веревка, завязанная узлом.

– И есть еще кое-что гораздо более серьезное. Почему ты постоянно терроризируешь других детей? – Никого я не терроризирую! – запротестовала я. – Тогда можешь мне объяснить, почему ко мне сегодня приходили миссис Спенсер и миссис Спэрроу с рассказом, что их детям снятся кошмары? – Мне тоже кошмары снятся. – Не в том суть. Ты рассказываешь детям про ад. Это было правдой, не отрицаю. Я всем рассказала про ужасы дьявола и про участь проклятых – а затем проиллюстрировала, почти задушив Сьюзан Хант. Но случилось это нечаянно, и после я отдала ей все мои леденцы от кашля. – Мне очень жаль, – сказала я. – Я подумала, это интересно. Миссис Воул и Мисс покачали головами. – Пока иди, – сказала миссис Воул. – Я напишу твоей матери. Я была в большом унынии и не понимала, из-за чего такой шум. Лучше услышать про ад как можно скорее, чем гореть в нем потом.

Вот так вышло, что три четверти спустя я сидела на корточках в раздевалке и все больше впадала в депрессию. В раздевалке было темно и воняло ногами – тут всегда воняло ногами, даже в самом начале четверти. – От ног не избавиться, – сказал как-то кисло смотритель. Уборщица в ответ покачала головой. От скольких запахов она в своей жизни избавилась, не перечесть! Она даже в зоопарке как-то работала – «а ты знаешь, как воняют животные», – но ноги школьников оказались ей не по зубам. – Вот эта штука лак с полов сдирает, – сказала она, размахивая красной жестянкой с каким-то средством, – но ноги не возьмет. Через неделю или около того мы перестали замечать запах, к тому же в раздевалке было удобно прятаться. Учителя даже близко к ней не подходили, только следили за нами с расстояния нескольких метров от двери.

- Почему я не хожу в школу? - спросила я. Мне было интересно узнать про школу, потому что мама всегда называла её Рассадником. Я не знала, что она имеет в виду, но знала, что это плохо, как противоестественные страсти…

... Потом, однажды утром, когда нам пришлось встать рано, чтобы слушать Ивана Попова из-за железного занавеса, в почтовый ящик к нам плюхнулся толстый коричневый конверт. Мама решила, что это письмо с благодарностями от тех, кто был на агитационном собрании Крестового похода во исцеление недужных в зале при ратуше. Она рывком его вскрыла и лицо её вытянулось.

• Что там? - спросила я.
• Это про тебя.
• Что про меня?
• Я должна отправить тебя в школу.

Я усвоила, что дождь идет, если тучи натыкаются на какое-нибудь высокое здание, например на шпиль или на собор; от столкновения образуется дырка, и все внизу становится мокрым. Вот почему в стародавние времена, когда единственными высокими зданиями были дома Божьи, люди говаривали, что чистота – все равно что святость. Чем более святой у тебя город, чем больше в нем высоких зданий, тем чаще идет дождь. – Поэтому в безбожных местах такая сушь, – объяснила мама, потом уставилась в пустоту, и карандаш в руке у нее дрогнул. – Бедный пастор Спрэтт. Я обнаружила, что все в мире природы есть символ Великой Битвы между добром и злом.

Думаю, отношения мамы с Господом во многом определялись физическим положением тела. Она была до мозга костей приверженкой Ветхого Завета. Не для нее кроткие и пасхальный агнец, нет: она стояла на передовой, плечом к плечу с пророками, – склонная угрюмо удаляться в кущи, когда на головы провинившихся не обрушивались предназначенные им кары. Впрочем, обрушивались те довольно часто, – не могу сказать, по ее воле или по воле Господа. Молилась она всегда по заведенному порядку: сначала благодарила Бога, что дожила до нового дня, потом благодарила Бога, что даровал новый день миру, затем говорила о своих врагах – самое близкое, что у нее имелось к катехизису. Едва из-за стены раздавалось громогласное «Мне отмщение, Аз воздам, глаголет Господь», я ставила чайник. К тому времени, когда закипала вода и я заваривала чай, у мамы подходил к концу последний пункт программы: перечень недужных. Мама всегда отличалась большим постоянством.