Цитаты из книги Beloved

Но все это было еще до того, как Сиксо перестал говорить по-английски, потому что «не видел в этом смысла».

Он громко окликнул ее по имени. Она ответила, и голос ее прозвучал для него как сама жизнь – не как смерть.

– Мужчина – всего лишь мужчина. А вот сын – это уже и правда кое-что! -(Бэби Сагз).

Посмеяться любили все, кроме Сиксо, который засмеялся только один раз в жизни – в самом ее конце.

Лучшим из них, конечно же, был Халле. Восьмой, и последний ребенок Бэби Сагз, который брался за любую работу на соседних фермах, чтобы выкупить мать и отправить подальше от Милого Дома.

Но и он тоже, как оказалось, был не более чем мужчиной.

Нет, просто необходимо встать и уйти отсюда, спуститься вниз и поскорее снова собрать все по кускам.

Он всего лишь поцеловал узор, выкованный у нее на спине, однако это потрясло весь дом, а его самого заставило разнести все вдребезги.

(...) и Поль Ди увидел узор у нее на спине, – словно кузнец-мечтатель, создавший это чудо, ревниво оберегал его от посторонних глаз, – он смог только подумать (но не сказал вслух): «О, господи, детка!» И не было ему ни терпежу, ни покоя, пока он не дотронулся до каждой зазубринки, до каждого листочка этого небывалого дерева собственными губами.

– Они тебя плетью избили? Беременную? -(Поль Ди). – И отняли мое молоко! -(Сэти).

(...). И учитель велел одному из них заголить мне спину и располосовать ее так, что вышло вроде как дерево. Оно и сейчас там растет. -(Сэти).

– Что это еще за дерево у тебя на спине? (...)

– Одна белая девушка. Так она это назвала. Сама-то я его никогда не видела и не увижу. Но она так сказала: похоже, мол, на деревце. На вишневое деревце. Ствол, ветки и даже листочки. Маленькие вишневые листочки. Только было это восемнадцать лет назад. Теперь-то уж небось и вишни поспели, откуда мне знать.

– Слушай, Сэти, вот я, взрослый мужчина, все на свете видел и испытал, но я уверен, что с духами жить никому не по силам. А может, вам лучше уехать отсюда? -(Поль Ди).

– Не могу жить здесь. Я не знаю, куда мне пойти и что нужно сделать, но здесь жить я больше не могу. Никто с нами не разговаривает. Никто к нам не заходит. Парням я не нравлюсь. Девушкам тоже. -(Денвер).

– У нас здесь привидение живет. -(Денвер). (...) – Да, я слыхал. Но печальное, как говорит твоя мама. Не злое. -(Поль Ди). – Нет, сэр,не злое. Но и не печальное. – Какое же тогда? – Обиженное. Одинокое и обиженное. (...). Моя сестра. Она здесь умерла, в этом доме.

И снова Денвер захотелось, чтобы привидение показало, на что оно способно во гневе. Она думала об этом с восторгом, а ведь прежде не знала, куда деваться от него, эти злобные выходки выматывали всю душу, доводили до изнеможения.

Все и всегда ее покидали – сперва братья, потом бабушка, и это было очень тяжело, (...).Но даже и это можно было стерпеть, пока мать от нее не отворачивалась. А сейчас она беспечно смотрела куда-то в сторону, и Денвер вдруг захотелось, до ужаса захотелось, чтобы привидение немедленно учинило что-нибудь.

Уже давным-давно никто (...) не заходил к ним, не сидел у них за столом и не говорил сочувственных слов фальшивым голосом, что было особенно противно, потому что в глазах у них сквозило отвращение.

Она оказалась права. Это был очень печальный дух. Пройдя сквозь красное пятно, Поль Ди почувствовал, что печаль пропитала его насквозь, ему даже плакать захотелось.

Миссис Гарнер плакала как маленькая, когда продавала его брата, чтобы уплатить долги, которые тут же обнаружились, стоило ей овдоветь.

А потом явился школьный учитель и стал наводить порядок Этот порядок погубил еще троих мужчин Милого Дома, и навсегда погасил огонь в глазах Сэти, превратив их в два зияющих колодца, в прорези в черной маске, которые даже пламени очага не отражали.

(...), она смотрела на него, и глаза ее не отражали пламени.

Они были точно два бездонных колодца, в которые боязно заглянуть. Даже если в глубине ничего нет, все равно их нужно бы чем-то прикрыть, оградить, поставить отметину, чтобы люди знали о том, что таится за этой опасной пустотой.