Кстати, о еде: у нас нет своих тарелок, и своих ножей, и вилок или чашек. Всё общее и раздаётся кому попало. Нет надежды к чему-то привязаться, одушевить привязанностью. Здесь всё бесчувственное: и стулья, и чашки. Никто ничего не любит.
Дома я жила в окружении вещей, которые хотя бы смутно сознавали, чьи они. Дедушкино кресло так же, как он сам, не одобряло, когда в него садился кто-то другой.
Бабушкины блузки и свитера подстраивались так, чтобы скрыть её отсутствующую грудь. Туфли матери так и вибрировали сознанием. Наши игрушки просматривали за нами. В кухне имелась картофелечистка, которая не давалась бабушке. Обычный ножик с коричневой ручкой, но она раз порезалась, и с тех пор эта штука жаждал её крови. Я, когда рылась в кухонном ящике, так и чувствовала, как она ждёт. После бабушкиной смерти это сошло на нет. Ещё были кофейные ложечки, свадебный подарок. Серебряные, они считали себя выше других, особенными.
Здесь вещи вообще ничего не делают. Кофейные ложечки не мешают кофе сами собой. И не ведут со щипцами для сахара споров, кто дороже хозяевам (мы всегда чувствовали, что вот-вот заведут). Наверное, это было в основном психологическое действие. Они утверждали прошлое, связывали всё, как нити в ткани ковра. Здесь ткани нет, каждый бренчит сам по себе.