Цитаты из книги Ногти

Из новенького было рисование пиктограмм. Нам предлагалось сделать условный знак "безутешной скорби", "сытного ужина". Первое словосочетание я изобразил в виде могильного креста и циферблата часов. Для второго словосочетания я тоже взял циферблат, но в виде надкушенной тарелки, а в ней ложка и вилка. В обеих пиктограммах часы символизировали непрерывность и длительность. Вскоре до нас дошли слухи, что врачи склоняются к мысли вообще снять меня и Бахатова с инвалидности. "В городе они потерялись! Большое дело! Да я сам из деревни, - кричал председатель комиссии, профессор. - Я, когда впервые в город попал, думал, что по телефону можно звонить, номера не набирая - трубку поднял и все. А теперь ничего, освоился!"

Я относил Тоболевского к тому удивительному типу русских людей, способных проиграть в карты жену и погибнуть на баррикадах, отстаивая независимость отсталой африканской республики. Иногда мне казалось, что он воевал в Афганистане, но возраст его не вполне соответствовал этой войне. Было в нем что-то и от уголовника, но Тоболевский не сидел. Он производил впечатление образованного, нахватанного во многих областях, но иногда поражал вызывающей детскостью своих суждений и поступков. В такие минуты я задумывался, как он сумел заработать миллионы и, кроме того, сохранить их. Объяснения не подворачивались, и приходилось признать, что все его великорусское кликушество, экстравагантность, парадоксальность - только части хитрой, тщательно, до мелочей просчитанной игры. А может, просто всемогущий фарт вел Тоболевского. В народе его любили, прощали ему и богатство, и лимузин, и трехэтажный дом, и, по слухам, виллу в Ницце. Тоболевский нарочито не сторонился простого люда. Он выходил из машины поболтать с народом о тяготах и скорбях, при этом, разумеется, плакал. Давал деньги на строительство приютов, больниц и храмов. Для таких акций он всегда подключал телевидение, выступал с обличительными речами, а по бокам ставил либо старух, либо кресла с паралитиками. Однажды власти захотели его привлечь за какие-то грехи, так за народного горюна вступились тысячи. Тоболевского отпустили. Не минуло и недели, как Тоболевский возглавил акцию невнятного протеста. Утром, в февраль-ский мороз, он пришел во главе толпы к дому губернатора области босой, без шубы, в одной рубахе. Встав под окнами, он звал губернатора "встречать утро боли народной". Тот не высунулся, Тоболевский картинно побушевал, устроил митинг, на котором говорил понятными народу словами, потом замерз, сел в машину и укатил. После этого Тоболевского стали называть отцом-благодетелем.

Проснулся я потому, что кто-то тряс меня за плечо. Это была полная немолодая женщина, и она говорила с легким испугом: "У кореша твоего, кажись, белка началась, пойди посмотри!" Мы спустились во двор. Я сразу понял, что взволновало ее. Бахатов в профиль действительно напоминал белку. Он стоял лицом к заходящему солнцу и читал нараспев, подсматривая в обрывок газеты, об экономических достижениях новых фермерских хозяйств Черкасской области. Бахатов закончил читать и начал обкусывать ногти, от чего сходство с белкой еще более усилилось.

В одной детской
книжке под картинкой был стишок:

Двери распахнул отец:

— Получайте огурец!

Не знаю почему, но ситуация представ-
лялась мне необычайно комичной. Сидят
себе люди в комнате, вдруг - бах! — распа-
хивается дверь, и на пороге пошатывается
отец с огурцом в руке: «Нате, - говорит, -—
огурец!»

Когда эти строчки приходили мне на
ум, я начинал биться в приступах хохота.
Литературная мощь двустишия иногда сре-
ди ночи поднимала меня и заставляла без-
молвно дрожать животом. Во время обеда
я прыскал на всех супом, если эта умори-
тельная ситуация всплывала в голове, а я
сидел с полным ртом. К сожалению, мне
даже не хватало сил прочесть стих хоть ко-
му-нибудь. Я пускал пузыри и давился сме-
хом. Если меня уж очень обижали, я ухо-
дил в тихое место и там читал для себя про
отца и огурец и тихо смеялся.