Цитаты из книги Высшая мера

Ребенок – это высшее, понимаете ли, высшее, а не лишнее лицо, на которое дают квадратные метры!

Все наши беды - это затмение, и без них тоже нельзя. Без них разучишься видеть солнце!

Известно, что в супружеской жизни кто-то непременно должен уступать другому, один – коренник, другой – пристяжной...

— Когда человек не нужен близким, он умирает.

— Ты просыпаешься, потеряв всякую надежду? — спросила я.
— Да, меня что-то мучает, я пока не знаю что, но мучает. Как и тебя. — Он повернулся ко мне. Спросил серьезно: — Что же нас мучает?

Поезд тронулся тихо, без всякого предупреждения, — а когда-то три раза звонил колокол, — я сначала пошла рядом с вагоном, потом побежала.
— Игорька! — повторяла я им одними губами. — Друг друга!
Они кивали в ответ, соглашаясь, улыбаясь беспечно. Только Игорек плакал, глядя на меня.
Он — единственный.

Он отстранился:
— Тебе жалко бабушку Марию? — спросил он.
— Мне жалко тебя, — ответила я, пытаясь улыбнуться.
— Но ведь я живой! — воскликнул он, не понимая.
Я снова схватила его в охапку.

Схватив за руку Игорька, я ушла с ним на край перрона к желтым, суетливым осинкам, подняла ярко-красный листок, присела на корточки, ближе к внуку:
— Держи на память.
Он принял подарок очень серьезно, понюхал лист, аккуратно вложил его в карман. И обнял меня за шею.

Все-то у вас есть, думала я, только призадуматься, так ничего нет, всем этим ценностям — алтын в базарный день: дунул, и не стало. А в толк не возьмете, глупцы, если что и есть — дорогого, настоящего, незаменимого — так это сын, родная кровь, такое не скоро наживешь, не просто получишь, а потеряешь, так не найдешь. И вы, бедняки, от этого отказываетесь!

Вот ведь как. Плохо, когда ребенок не видит любви. Хорошо, когда не видит нелюбви.

Сильные валят на слабых. Взрослые — на детей.

Может, меньше надо трястись нам, бабам, с этими святыми обязанностями, меньше ахать да причитать и трезвей, по-мужицки, поглядывать на жизнь, обращаться с жизнью. Слабый пол, слабый пол! Да давным-давно никакие мы не слабые. Покруче, пожестче надо бы со святостью, с обязанностями, глядишь, легче бы жилось.

Кто сказал, что любовь всегда взаимное благо? А может, страдание? Лишение, тяжесть, отказ?
Кто доказал, что долг — всегда радость? А может, слезы, истязание, мука?
И жалость? Кто думает, что пожалеть — ничего не стоит, ни к чему не обязывает?

Вот так крутишься, стареешь, а потом не можешь вспомнить, зачем жила.

Жалость унижает, сказал великий. Пусть обсмеют меня просвещенные, только я не согласна: жалость подает надежду.

Но не тогда ли, не в ту ли пору безоглядного желания сытой жизни порвалась цепочка между добротой, любовью, верностью, между ценностями духовными и ценностями вещественными, когда за счастье принимают квартиру, машину, мебель…

Я задыхалась, слезы снова скопились во мне, застилая неверную летнюю ночь в светлеющем провале вагонного окна, — только звуки оставались обостренно ясными. Мне бы оглохнуть от моей беды — чтоб не слышать ничего окрест, не видеть, не знать, но я вопреки воле ясно слышала соловьиное сражение, такое ненужное мне и неуместное теперь. Эта резкость, этот контраст между благостным счастьем природы за окном и непоправимостью беды укрепляли боль, делали ее запредельно безжалостной.