В кругу развалин

На первый взгляд перед нами почти классическая история о маге и его необычной цели. Таинственный человек приходит к остаткам древнего храма и поселяется среди развалин. Он хочет совершить невозможное: не родить человека и не создать его из материи, а вымечтать его, заставить собственный сон стать частью реальности. Именно здесь начинается настоящая магия Борхеса. Герой стремится стать творцом. В этом есть что-то от художника, писателя и даже бога, который пытается придать форму тому, чего прежде не существовало. Сначала маг привлекает множество учеников, затем выбирает одного, наиболее близкого ему. Однако обычный сон оказывается недостаточным. Тогда начинается кропотливая работа: будущий человек словно собирается по частям, орган за органом, пока наконец не получает возможность существовать самостоятельно. И вот здесь рассказ становится гораздо интереснее простой фантазии о колдуне. Борхес постоянно заставляет нас сомневаться в границе между настоящим и воображаемым. Где заканчивается сон и начинается действительность? Почему человек, созданный во сне, должен считаться менее настоящим, чем тот, кто его создал? А главное – откуда сам создатель знает, что он реален? Название рассказа здесь весьма метафорично. Развалины имеют форму круга, но круг существует не только в пространстве. Он возникает в самой логике происходящего. Один человек снится другому, тот создаёт третьего, а созданный отправляется в мир, где уже сам может стать чьим-то сном. Получается цепочка без начала и конца. Особенно хорош финал. Герой долго воспринимает себя как того, кто обладает властью над реальностью. Но когда огонь приближается к храму, и обнаруживается, что пламя не причиняет ему вреда, приходит страшное понимание: он сам является созданием чужого сна. Борхес переворачивает всю историю задним числом. Тот, кого мы считали творцом, оказывается творением. Тот, кто хотел подарить другому человеку реальность, сам этой реальностью не обладает. И возникает неприятный вопрос: если герой не знает, что он сон, чем его существование принципиально отличается от нашего? Итог: «В кругу развалин» – рассказ не столько о магии, сколько о человеческом желании найти твёрдую почву под ногами. Мы привыкли считать реальным то, что можем увидеть, потрогать и вспомнить. Борхес осторожно выбивает из-под этой уверенности одну опору за другой. И, пожалуй, самое тревожное здесь даже не то, что герой оказался сном. Страшнее другое: он до последней минуты был уверен, что является сновидцем.

Если «Тлён, Укбар, Orbis Tertius» больше напоминает эссе (мистифицированное эссе по сути), то «В кругу развалин» - это фэнтези. Да, топонимика местного мира практически не представлена — да она и не важна. Однако весь антураж остаётся фэнтезийным, основой служит, видимо, зороастрийская культура, в которой есть и огнепоклонники, а из персидской земли вышло немало гностиков. Народы с уровнем культуры древнего мира, разрушенные храмы, многоликие божества. Но это всё обстановка, которая играет малую роль в сюжете — пожалуй, важен только огонь и его бог.

Человек пришёл в глушь, на болота, к остаткам разрушенных храмов. Пришёл, чтобы сотворить человека. Вполне реального человека из «материала снов». Тема Тлёна продолжается, только на этот раз всё гораздо серьёзнее, сложнее и волшебнее. Это не горстка учёных, написавших о выдуманном мире. Это один человек создаёт другого человека.

И Борхес описал этот трудоёмкий процесс: жизнь создаётся медленно, пядь за пядью, начиная с внутренних органов и заканчивая внешностью. Казалось бы, Борхес внезапно отрицает идеализм: первый путь, в котором Творец начал творить с личности, сознания, минуя старательную прорисовку тела, оказался ошибочным. Но на деле идеализм сам по себе заложен в возможности создания материи из снов. Лишь только путь создания сознания из сознания, минуя материю — невозможен. Вся новелла построена на головокружительной космогонической идее гностиков, что особенно ярко открывается в конце. А ведь и в этой идее создатели создают не только других создателей, но и материю, в которой те должны пребывать, причём, чем ниже «уровень божественности», тем материальнее сознание.

А если отринуть космогонию и попытаться выжать сухой моральный остаток, получим что-то вроде рецепта создания шедевра от Борхеса: старательная работа над формой в сочетании с привнесённым извне огнём содержания. Однако, сводить новеллу только к этой банальности не стоит. Борхес не будет Борхесом без лабиринтов, отражений отражений и идеализма с запахом гностицизма. Творец, сумевший оживить созданного им человека, беспокоится о том, чтобы его Творение не осознало своей чуждости миру. И в самом конце творец оказывается приятно удивлён тем фактом, что Творение его вовсе не чуждо и никогда не было чуждо миру. Потому что и весь мир оказывается созданным другим Творцом, чья божественность немного повыше. И сам Творец в итоге оказывается выдумкой другого Творца. На этой оптимистичной гностической ноте Борхес завершает рассказ.