У каждого свой крестный путь. Быть может самая страшная тайна бога и мира в том, что в этом мире и правда когда-то существовал бог, существовал всего 33 года, и он умер и его уже нет и никогда не будет. Лишь отсветы его, смутными зарницами озаряют порой прекрасные творения искусства, чистую любовь.. Быть может лишь в любви и воскресает бог, или отсветы бога..
Быть может даже главная и грустная тайна мира в том, что бога — нет, но само грустное и кроткое вещество жизни — христианское. Наши чувства, мысли, законы мира — развиваются по тому крестному пути, который проложил Христос.
Может в этом и тайна рассказа Дафны?
Я искренне думал, что английские паломники, блуждая в саду ночного Иерусалима, встретят.. призраков Христа, или Магдалины, Фомы.
Но у Дафны вышло не менее интересно и мистично.
Да, у каждого свой крестный путь. Даже у травинки в поле и звезды, у стиха, замученного сотни лет назад и снова таинственно воскресшего: в нём разглядели божественную красоту.
За моим окном на улице — маленький Иерусалим, времён Христа. Там каждый день умирает и воскресает бог, и люди молятся возле таинственной жёлтой стены а потом.. кто-то в неё входит, и пропадает. Но происходят и обычные чудеса: кошки левитируют (правда, мне кажется, что иногда они всё же сидят на ветках, а вовсе не левитируют).
Даже есть свои мученики — веточка клёна: она растёт у самого окна на третьем этаже, и на неё круглый год, и осенью холодной и зимой и летом — капают сверху едкие капельки из трубки кондиционерной. В Китае была даже такая казнь: мучение каплями воды, днём и ночью.
Листики клёна постоянно дрожат и бредят в муке, и нет им покоя даже весной, когда они воскресают: это не снилось даже мученикам: те знали, что после смерти их обнимет Христос и они обретут рай.
Может веточка клёна знает настоящую тайну бога и жизни, и потому её казнят снова и снова? Но она не отрекается от своей тайны..
Я иногда молюсь этой веточке клёна. А кому ещё молится в этом безумном и страшном мире? Святая веточка клёна.. милая, сделай так, чтобы я и смуглый ангел снова были вместе.
Святая веточка… ты слышала про улицу Via Dolorosa в Иерусалиме? Путь скорби..
Говорят, такая улица есть и в любви, но она зовётся улицей Роз. И мало кто отваживается пройти её до конца.
В любви есть удивительный христианский закон: два любящих стремятся словно бы стать одним существом. Если другой болеет или ему грустно, другой хочет болеть и грустить тем же, чем и его любимый. И так со всем: снами, счастьем, мукой..
Это высшее христианство любви. Но есть одно но: большинство людей — лгут себе. Они находят тысячу оправданий, чтобы не пройти до конца эту улицу.
Святая веточка клёна.. скажи мне честно: если бы ты любила человека, и он бы в муках умирал без тебя, и в его груди распадался на атомы скорби мир бога и рая, обращаясь в тьму, и ему просто нужно было бы хотя бы на прощание, чтобы ты прильнула к его лицу своим осенним листиком, ты бы сделала это? Правда, тут есть одно но: в мире людей существует тайный монстр: мораль, который с толпой кричал когда-то: Распни его! Распни!
А теперь мораль так же кричит о любви. если бы для морали и людей, было бы грехом прильнуть к лицу и умирающего, осенним листиком, ты бы была на стороне толпы и морали, или.. любви?
- Я бы прошла до конца эту улицу Роз и прильнула к лицу любимого, умирающего, если бы это избавило его от страданий. Я бы даже перестала быть клёном, и, сорвавшись с веточки, коснулась бы его лица лепестком розы…
Это и есть — любовь. Всё иное — ложь и служение чудовищам, которые от века распинают Христа и любовь.
Сегодня я был на кладбище у могилки папы. Вместе с Дафной.
Это тоже похоже на посещение Иерусалима..
Кстати, сегодня там произошло настоящее чудо, какие не бывает в Иерусалиме: когда я шёл к могилке папы, возле дорожки, на лавочке сидела старушка и улыбалась мне. Когда я шёл обратно.. старушки уже не было. Но. Рядом со скамейкой стоял тёмный костылик старушки. Разумеется, произошло исцеление и она ушла своими ногами.. быть может — пританцовывая и подпрыгнув как в детстве, к веточке клёна, за алым листиком, как в детстве.
Есть там и свой гроб господень и своя стена плача и ангелы там левитируют в ветвях над могилками, и изображения Христа, словно призраки, то тут то там, проступают в листве, с ввинченными в ладони — шурупами. Однажды, гуляя по кладбищу, я заметил, как на старом памятнике, ржавый шуруп в ладони Христа, чуточку раскрутился и рука его как бы повисла в пустоте. Вот-вот протянется к тебе и скажет: помоги..
Я стоял перед экзистенциальной дилеммой, с которой никогда не столкнётся паломник в Иерусалиме: что мне сделать? Прилежно завинтить этот шуруп в измученную и кровоточащую ржавчиной, ладонь Христа, или… вытащить его из ладони, освободить Христа от его вечной муки, тысячелетней муки и рабства?
Однажды, русский религиозный философ, Бердяев, высказал прекрасную мысль, которой сам же и ужаснулся, но потом как ребёнок преклонился ей (цитирую по памяти): быть может мы все живём в эпоху распятого бога, мы словно используем Христа, мы пленили Христа и его муки, мы ковыряем его муки, словно свою грешную душу, но мы должны отойти от этого, как гусеница, вырваться из кокона: должна настать эпоха воскресшего Христа, радостного Христа, Христа — для которого главное — любовь, а не мука и грех и ужас жизни. Впрочем, это уже будет крестный путь религии. Беда в том.. что она боится этих мук. Боится Христа Любви.
Мальчик Робин, крылатый бесёнок в рассказе — голос самой Дафны, в самом конце сказал, обернувшись в автобусе на Иерусалим: может мы рано уезжаем, и если бы остались.. мы бы увидели на Пасху — воскресение Христа?
Он тоже не понял, что воскресение случается не где-то в святых местах, но в нас самих. Беда в том, что легче съездить в Иерусалим, нежели отправиться в паломничество к своему сердцу.
Все мы, в той или иной мере, больше принадлежим к Церкви Фомы, нежели Христа: нам важнее вложить свои персты уже не в раны Христа, но просто, хоть куда-то вложить свои персты, чтобы ощутить, что мы ещё живы: просто дотронуться до камней святых, до свечей…до камней — морали. А в сердце нашем, мы можем коснуться лишь сияющих чувств, и не почувствовать их — себя, коснуться вербных и зацветших мыслей — любви, и не ощутить её, и даже откреститься от неё.
Когда я бываю на могилке отца, там всегда случается воскресение, не такое как у Дафны… скорее как в конце мира.
Дело в том, что возле входа на кладбище, есть сторожка, где можно взять грабли, лопатку и прочий макабрический инвентарь. Но они отдаются под подпись в очаровательно-жутковатом журнальчике красного цвета.
Меня всегда изумляло, как людям не жутко оставлять в кладбищенской книге, свои фамилии и имена. Со стороны это кажется довольно жутким и.. очень художественным: люди возвращаются с могилок, с лопатами… уставшие и грустные, порой в одежде из 20-го или даже 19-го века (старушки некоторые и гоголевские старички), так что кажется, они — откопались, воскресли, и расписываются в журнале Книги Жизни.
Я так не могу. Да и нежный бесёнок во мне мыслит иначе: беря лопату, я расписываюсь так: Фёдор Достоевский. Или: Владимир Набоков.
А когда возвращаю лопату или грабли: Андрей Платонов. Марина Цветаева.. Или как сегодня: Дафна Дюморье..
Моя маленькая мечта, однажды увидеть в этом жутком журнальчике, чужим и милым почерком написанные имена: Лев Толстой, Сергей Есенин, Осаму Дадзай..
Правда, было бы грустно видеть напротив фамилии Толстого, надпись красными буквами: своровал лопату.
Или: Тургенев сломал грабли и был таков.
У Дафны вышла изумительная евангельская притча… совершенство её в том, что этой притчей, могут одинаково зачитываться и в раю, и в аду: смех и топот копыт, аплодисменты крыльев (в раю, разумеется. Хотя..).
Корабль с паломниками пребывает в Иерусалим. Но главный священник, которой должен был стать нежным гидом, заболел и остался на корабле: как знал.. что для паломников это окажется адом.
Паломников всего семь, в его группе. И подменить его выбрали молодого священника. Число 7 — примечательно: словно семь печатей, которые снимут ангелы в конце света. (конечно, кто-то скажет, что больше похоже на 7 смертных грехов, но мне больше нравится версия про Печати).
Правда, это довольно милые «печати», забавные. Но кто сказал, что «печати» должны быть величественными и таинственными? Кто знает? Может конец света начнётся вовсе не с чего-то грандиозного и просиявшего в грозных небесах, но просто.. кто-то пройдёт мимо голодного и чумазого котёнка, или мимо упавшей старушки, пройдёт мимо разорванного в клочья, распятого сердца влюблённого человека… просто улыбнувшись ему, словно бросив монетку подаяния.
Именно в этом плане я бы и рассматривал рассказ. Почти. Наши паломники, благочестиво рассуждают о милосердии и боге… но их самих заботит другое: одну мамзель, заботит её изящный голубой шарфик, в котором она появится у Храма гроба господня..
Поразительно, как многие люди не считывают подобных простых символов. Совсем как дети. Мол, мы не такие! Это чопорные англичане так хвастаются одеждой, посещая святые места! Мы не такие!!
А то.. что у каждого есть свои «голубые» и изящные шарфики гордыни, ложного милосердия, эго.. мы и не хотим думать. Да, шарфик снять легче, чем своё Эго или гордыню.
Другая благочестивая старая дева, искренне называет местных жителей: туземцами. Для неё это почти колония Англии: какая разница, это дикари Африки или Индии? Тут прям голос европейского демократа в веках: есть они, избранные, со своим «садом благословенной демократии», а есть джунгли и дикари, за этим садом.
Каждый из этих семи паломников несёт в себе свой ад и рай, и каждому из них предстоит пройти свой крестный путь.
Старую деву даже жалко. Она просто наивная чопорная женщина, но с чистым сердцем. Чем её грех — «туземцы», хуже нашего повседневного греха, когда мы ласково называем животных — нашими братьями меньшими, умиляемся до слёз сказкой о Бэмби, и.. вечером идём в чудесный французский ресторан и с аппетитом едим зажаренного оленёнка и прочих прелестных «братьев и сестёр», вина которых в том, что не обо всех них, написаны душещипательные сказки?
Так в чём был грех этой милой и наивной старой девы, за который она должна была пострадать в Иерусалиме?
Или это одна из бредовых истин жизни? Человека почему-то хлебом не корми, дай ему побыть лакеем у истины. А то что истина может быть уродом, чудовищем или тираном, ему плевать. Неужели люди страдают просто потому.. что кто-то должен страдать и нельзя не страдать?
Старая дева… просто любила священника. Того, что заболел и остался на корабле. Значит, она пострадала за любовь?
Дафночка — взяла на себя роль озорного ангела с тёмными крыльями, который нежно «казнит» каждого из героев. За исключением лишь.. ребёнка, потому что тот тоже — бесёнок, как и она.
Старая дева, была тайно влюблена в священника, быть может она и сама об этом не подозревала. Она любила приходить к нему и приносить цветы и печенья. А священник.. чурался её, как Змия. Порой даже прятался дома и служанка говорила, что его нет. И лишь занавеска дышала его присутствием, у окна. Мне просто интересно, почти главная тайна рассказа: может потому этому священнику и стало плохо, что он не сошёл на берег, что был Наказан за то — что отрёкся от Любви?
Женщина лишь в Иерусалиме, от других, узнала, что она — наводит ужас на священника.
По человечески, мне больше всех жаль именно её в рассказе. Она пострадала.. за свою любовь.
Почти как в стихе Эмили Дикинсон: Я умерла за красоту…
Каждый приехал в Иерусалим со своим адом.
Полковник с женой.. тонкий и мрачный юморок Дафны: разговоры на земле евреев, о нервно-паралитическом газе, которым дома, в Англии, армия и полиция усмиряет мятежников и демонстрантов: гомеопатические дозы холокоста..
Очень удобно, не правда ли? Если такие дозы сделать везде, и в морали и в демократии и в любви, то человек будет казаться себе — чуть ли не ангелом, а на самом деле творится ад и тлеет конец света и снова распинается Христос.. но тоже — ласково, го-ме-о-па-ти-че-ски. Люди искренне думают, что они добродетельны, а на самом деле — они почти мертвы и на стороне бесов.
В молодости, полковник с армией был в Иерусалиме, сдерживая мятежников. Они поймали одного паренька и.. словно Христа, избивали его кнутом.
Не мене интересна и другая пара паломников: молодожёны. У них свой ад: парень… оказался не на высоте в постели с молодой женой. Точнее — «мужская сила» в нём умерла. И снова мрачный юмор Дафны, на грани: подспудно сравнивается смерть Христа и.. мужской силы.
Правда, солнце русской поэзии, Пушкин, в своём малоизвестном стихе, обращаясь к некой еврейке Ребекке, пишет ей, что готов ей в руки вручить то.. чем можно отличить православного от иудея. Стихотворение — пасхальное.
Священники во времена Пушкина, были в шоке от этого стиха. Думаю и в наше время они в шоке, как и многие верующие. Но мне кажется, ангелы на небесах нежно бы улыбнулись на этот милый и детский стих.
В этом смысле интересно то, как в рассказе, старая дева, видя, как у храма господня, женщина кормит ребёнка апельсином и бросает корочку на землю, возмущается: ах, божья матерь бы ужаснулась такому хлеву..
Видимо, старая дева забыла, что Христос родился в хлеву, и животные там, и какали и писали, вовсе не в отведённые для этого места.
Дафна снова играет на грани, и мальчик Робин, в гробе господнем, справил по маленькому нужду, у стены.
С одной стороны — это святотатство. С другой.. не умирать же ребёнку от разрыва мочевого пузыря?
Всегда в таких случаях ставлю рядом невидимого ангела или Магдалину… Христа, и священника. И почему почти всегда, реакция священников и морали, по сравнению с Христом и ангелами, похожа на реакцию бесов.
Тут интересный и экзистенциальный вопрос: а что есть святость и добро? Почитать мёртвые камни, но «гадить» в своей душе, увеча там божественное и небесное. Или Христос и его земной путь — это больше метафизическая константа и этот путь пролегает не среди бородатых людей на востоке, торгующих и собой и небесным и земным, но в душе человека пролегает этот путь?
Для старой девы, Дафна выбрала забавную казнь: та хотела набрать для любимого священника, воды святой в купальне, где исцелился больной 2000 лет назад, но.. упала в воду. Правда, бывший солдат (паломник), говорит, что это не купальня, а древняя канализация.
И тут символ дивно двоится: женщина хотела набрать для священника.. воды из древней канализации?
К древней канализации, несчастные родители, принесли для омовения и чуда — своего ребёнка инвалида?
Так где пролегают границы святости и мерзости? Почему так экзистенциально и мрачно смешались тёмное и светлое, история Христа и настоящее? Может канализационные стоки души, проявились на поверхности, в жизни? Где тот самый слой истории Христа, которому поклоняться пришли люди?
Может мы давно уже поклоняемся не Христу, но канализационным стокам морали? Нечто человеческому, ущербному?
А бытие и история Христа таятся в катакомбах и песках нашей души и любви?
Ещё более по грани, Дафна ходит в моменте, когда один престарелый волокита, удрав от жены, приударяет… за молодожёнкой. В ночном гефсиманском саду, он бродит с ней и… они разговаривают о женском оргазме.
Хотелось бы пошутить, что это не так уж и богохульно. В том смысле, что женский оргазм — одно из самых таинственных явлений природы.
Почти как… барабашка. Что-то среднее, между барабашкой, зацветшим папоротником майскую ночь и ангелом падшим. Что-то постукивает, поскрипывает… открылась на столе страничка со стихом Тургенева. Листик клёна упал за окном и блаженно завис на миг, как Будда.
И ты толком не знаешь, ангелы или демоны в спальне шепчутся, какой дух мы вызвали?
Женский оргазм порой напоминает спиритический сеанс: вроде бы вызываешь кроткого духа, какого-нибудь милого и лиричного Кюхельбекера или Джона Китса, и вдруг.. вместо них, является в грозовом сиянии крыл — сам Достоевский!
И не просто Достоевский, но с воинством своим: с крылатым и смущённым Толстым, с Набоковым, Платоновым, Мисимой...
У мужчин то всё ясно, как у идиота на праздник: у него всегда всё сбывается, как поход в магазин: всегда знает что купит. Это хуже чем рок. Почти как в русской присказке: пошли дурака за кефиром, он и принесёт кефир. Нет места чуду и тайне.
А у женщины блаженно-неизвестно, что и как: пойдёт утром в магазин за хлебом.. а пришлёт открытку из Катманду.
В этом и мистика женского оргазма: не ясно, где он будет и когда. И какой он будет. Он как Иерусалим и гефсиманский сад в ночи. Шелестит что-то, звездочка сорвалась.. крыло ангела коснулось лица и сердца. Кошка лизнула пятку (Барсик, отстань, не до тебя тут! — думает удивлённая женщина, подлетая к Катманду или к Акапулько).
Так что, в этом смысле разговор о женском оргазме в гефсиманском саду, не менее священен, чем разговор в Гефсимане о стихах Петрарки или прозе Тургенева, или о жизни на звезде Вега.
Почему вопрос о женском счастье должен быть греховным? Из-за этого распадается брак наших молодожёнов.
Правда, несколько более греховным, кажется наш иудствующий старый кобель, который удрал от жены и валандается по ночному гефсиманскому саду, с молодожёночкой, говорит с ней об оргазме, лапает её и…
Тут маленькая стилистическая тайна Дафны: мальчик с фонариком, осветил силуэты наших «влюблённых» со спины. А старый кобель потом подумал, когда заговорил об этом с мальчиком и другими: хорошо что не с лица осветил.
Идёт ли речь о том.. что если бы мальчик осветил их с лица, то фонарь осветил бы и.. эрекцию у старого волокиты?
Мрачный юмор Дафны, на грани фола: у мужа молодожёнки нашей, «мужское» умерло, как Христос, а у старого кобеля — «пол воскрес», в гефсиманском саду. И потом, вернувшись со свидания в саду.. наш кобель поцеловал жену, словно.. Иуда.
Рассказ дивно испещрён крестными муками Христа. Даже в малом: когда полковник убегал от толпы, у него закололо в боку: удар копьём легионера в бок Христа, на кресте.
Но у Дафны это нарочито… гротескно. Как можно равнять тот удар копьём и муки этих придурков?
Как можно равнять муки Христа.. который без сил, избитый, лежал у стены, в крови, и быть может его рвало кровью, но в нашем «зазеркалье морали и жизни», мы видим в гробе господнем, сидящего у стены — священника, который.. блюёт?! (отравился цыплёнком).
Может это тот ад и рай, который мы все заслужили, идя не за Христом, но за моралью, и прочей бородатой мерзостью, не видя, как в муках умирает любовь и корчатся разорванные в муках, сердца?
И даже «хлеб причастия» в этом Аду, который наши паломники искренне почему то ещё считают — Иерусалимом, оказывается не мягким и нежным, но — чёрствым, увеча одну паломницу. Словно для них всех, умер бог. В них — умер бог, а они этого и не заметили.
Поймёт ли кто-то из них, вернувшись обратно, в Англию, что они были в аду, а не в Иерусалиме? Что им был дарован дар увидеть, что они — мертвы, чтобы они могли воскреснуть.
Не думаю… людям нравится быть мёртвыми и жить сытым, мёртвым счастьем, проходя мимо любви и крестных мук жизни.
Может в этом и мрачная тайна морали — в ней словно заложено эхо смерти, морока.
А Иерусалим — в каждом из нас. Но туда мало кто отваживается отправиться.
p.s.
Люблю символы и рифмы в жизни.
Прочитав рассказ Дафны, я решил совсем отдохнуть от евангельской темы и выбрал невероятно красивый японский фильм о средневековье, с очаровательной Юкиэ Накама, которая так дивно похожа на моего смуглого ангела, когда он в сумерках смеется или лукаво и мило щурится.
Фильм 2006 г — Оку.
Мысленно, перед началом фильма сказал себе с улыбкой: тут уж точно обойдусь без мистической рифмы, к рассказу, ручаюсь на миллион долларов.
И.. проиграл. Неожиданно, в конце фильма, главного героя, очаровательного непоседу-актёра, распяли на кресте.
За что? За любовь. А его возлюбленная.. смотрела за его казнью. Смотрела она, а сердце разрывалось у меня, а слёзы были у нас обоих.
63 понравилось
