Цитаты из книги Пидор

Перед глазами от оргазма почернело жаркое солнце.

В глубокой грусти нет места сентиментальности.

Ограниченность собственных желаний напоминала прутья клетки, цепь с ошейником.

#первая фраза Когда я в конце 1940-х годов жил в Мехико, это был город с миллионным населением, идеально чистым воздухом и небесами того особого оттенка синевы, с которым так хорошо сочетаются кружащие стервятники, кровь и песок, – грубой, грозной, безжалостной мексиканской синевы.

#последняя фраза Дверь открылась, в комнате повеяло ветерком. Потом – закрылась, занавески на окнах успокоились, а одна проволоклась по дивану, будто кто-то ее туда швырнул.

И подо всем таится кошмар.

У него была группа специально натренированных идиотов - в нужный момент по сигналу они врывались и съедали с доски все фигуры.

В матче 1917 года в Багдаде араб Арахнид Хайям разгромил немецкого гроссмейстера Курта Шлемиля тем, что сорок тысяч раз промычал песенку "Я останусь, когда ты меня покинешь", причем всякий раз протягивал к доске руку, словно собираясь сделать ход. В конце концов, у Шлемиля начались судороги.

Мальчишка был нечеловечески весел и невинен.

 — Я тут про шахматы читал. Их изобрели арабы, и это неудивительно. В умении сидеть с арабами никто не сравнится. Классическая игра в шахматы по-арабски — просто состязание в сидении. Когда оба участника умирают от голода, объявляют пат.

 — У меня идея появилась. Новое блюдо. Берешь живого поросенка и швыряешь в очень горячую духовку. Снаружи он поджаривается, а когда начинаешь резать - внутри еще живой и дергается. Или если у нас есть склонность к эффектам, представь: из кухни выбегает визжащий поросенок, облитый горящим бренди, и умирает прямо у тебя под стулом. Можешь руку протянуть, оборвать ему хрустящие, прожаренные уши и закусить ими свой коктейль.

Открыто выступая за частную собственность и классовое общество, ты определялся как тупая деревенщина или епископальный педераст.

 — Проклятье. Семейное проклятье — оно уходит на много поколений вглубь. Ли всегда были извращенцами. Никогда мне не забыть того невыразимого ужаса, что напрочь заморозил лимфу в моих железах — в лимфатических железах, разумеется, — когда эти пагубные слова впервые прожгли мой закружившийся вихрем разум: Я гомосексуалист. Я думал о тех накрашенных жеманных пародиях на женщин, которых видел в балтиморском ночном клубе. Неужели возможно, что я — один из этих недочеловеков?