VII
Наутро рыбаки подняли паруса и пошли в северо-западном направлении. Им казалось уже, что они скоро должны прийти на отмель Девы, как вдруг неожиданно опустился густой туман, и пришлось бросить якорь. Со всех сторон до них долетал звон колоколов. Рыба ловилась не Бог весть как хорошо, но рыбачьи шлюпки все же бродили в тумане, встречались и обменивались новостями.
Дэн и Гарвей выспались днём, а ночью, уже на рассвете, вздумали таскать пирожки. Им не было запрещено взять их просто, а не тайком, но краденые пирожки казались им вкуснее, да и кок ужасно смешно сердился. Вместе с награбленной добычей они вышли из душной каюты на палубу. Здесь они застали Диско. Он звонил в колокол и, когда Гарвей подошёл, передал ему верёвку.
– Звони! Мне кажется, что в тумане что-то слышно!
Действительно, слышался какой-то лёгкий звон, а по временам до слуха Гарвея доносился звук пароходной сирены. Он уже настолько знал жизнь на Отмелях, что понял всю грозившую опасность. Вспомнилось ему, как когда-то мальчик в красной куртке, невежда и бездельник, говорил, что было бы «интересно», если бы пароход наехал на рыболовное судно. У того мальчика была великолепная каюта с ванной. Каждое утро он минут десять посвящал изучению роскошного меню. Теперь тот же самый мальчик – впрочем, нет, он значительно старше, это его старший брат – встаёт в четыре часа утра, тусклого туманного утра, стоит в непромокаемом плаще и что есть силы звонит в маленький колокольчик, – меньше того, по звуку которого сходились к завтраку пассажиры, – звонит в то время, как обшитый сталью пароход несётся где-то совсем близко со скоростью двадцать миль в час. Как горько было ему думать, что там, на пароходе, люди спят себе в сухих, обитых сукном и кожей каютах, что эти люди встанут только к завтраку и даже не узнают никогда, что они наехали на рыбачью шхуну и разбили её. Гарвей с отчаянием продолжал звонить.
– Ну да, они замедлили немного ход машины, – сказал Дэн, – и если переедут и пустят ко дну какое-нибудь судно, будут считать себя правыми – они действуют по закону!
И небо, и море были окутаны молочно-белым туманом. Сирена отчаянно ревела, колокольчик безнадёжно дребезжал. Гарвей внезапно почувствовал близость чего-то надвигающегося, большого. В сыром тумане перед ним встал, словно утёс, огромный корабельный нос, готовый, казалось, перерезать шхуну. На окрашенном в розоватый, яркий цвет борту Гарвей прочёл целый ряд римских цифр – XV, XVI, XVII, XVIII. Сердце замерло у Гарвея от страшно близкого шипенья и свиста. Цифры исчезли, промелькнул обитый медью борт. Гарвей беспомощно поднял руки, задыхаясь в клубах пара, на перила шхуны плеснуло тёплой водой, шхуна затрепетала, закачалась на волнах, поднятых пароходным винтом, и в тумане мелькнула корма удалявшегося парохода. Гарвей чуть не потерял сознания. Вдруг послышался треск, словно от падения срубленного дерева, и откуда-то донёсся чей-то глухой голос:
– Спасите! Мы идём ко дну!
– Мы? – задыхаясь, спросил Гарвей.
– Нет. Чья-то чужая шхуна. Звони! Мы пойдём на помощь! – сказал Дэн, быстро спуская шлюпку.
Менее чем через минуту все, исключая Гарвея, Пенна и кока, ушли на шлюпках. Сломанная фок-мачта какой-то шхуны плыла по течению. За нею показалась какая-то зелёная шлюпка. Волнами её ударило о корпус шхуны; казалось, она просила, чтобы её взяли, приютили. Вот проплыло чьё-то туловище в синей куртке, но только туловище, без ног. Пенн побледнел, как полотно. Гарвей звонил, как безумный, боясь, что вот-вот их шхуна тоже пойдёт ко дну. Когда рыбаки вернулись и Дэн окликнул Гарвея, мальчик пришёл в себя.
– «Дженни Кушмэн» перерезало надвое, – чуть не рыдая проговорил Дэн. – В четверти мили отсюда. Отец спас старика. Других никого не видно. А со стариком был сын. О! Гарвей! Гарвей! Я не могу вынести этого! На моих глазах…
Он спрятал лицо на груди Гарвея и зарыдал. Тем временем остальные рыбаки втащили на шхуну какого-то седовласого старика.
– Зачем вы спасли меня? – стонал он. – Диско, зачем ты меня вытащил из воды?
Диско положил ему на плечо свою могучую руку. Взор старика дико блуждал, губы дрожали. Вдруг вышел и заговорил… кто же? Пенсильвания Прэт, он же Гаскинс Рич или Витти, как приходило на память дяде Сальтерсу. Лицо его странно преобразилось. То было не лицо безумного, а лицо мудрого старца.
– Бог дал, Бог и взял, – заговорил он громко. – Да святится имя Его. Я был, я и сейчас – служитель Господа. Пустите его ко мне!
– Вы служитель Божий? – сказал старик. – Так умолите Бога, чтобы Он вернул мне сына! Пусть Он вернёт мне мою шхуну, стоившую тысячу долларов, и тысячу центнеров рыбы! Если бы вы не спасли меня, вдова моя никогда не узнала бы о случившемся. Теперь я сам должен рассказать жене все!
– Не надо рассказывать, Джэзон Оллей, – сказал Диско. – Лучше приляг теперь!
Трудно найти слово утешения для человека, который потерял в полминуты сына, трехмесячный заработок и шхуну, дававшую ему средства к жизни.
– Все это были глостерцы, не правда ли? – спросил Том Плэт.
– Ах, это все равно, кто бы они ни были! – сказал Оллей, отжимая свою мокрую бороду. Потом он запел:
– Пойдём со мной вниз! – сказал Пенн, как будто имел право приказывать. Взгляды их встретились, и Оллей несколько секунд стоял в нерешительности.
– Не знаю, кто вы такой, но я пойду за вами, – покорно сказал он наконец. – Может быть, я ещё и верну что-нибудь из девяти тысяч потерянных мною долларов.
Пенн пропустил его в каюту и закрыл дверь.
– Это не Пенн! – воскликнул Сальтерс. – Это Джэкоб Боллер, и он вспомнил про Джонстоун. Никогда не видел я ни у кого таких глаз. Как быть теперь? Что я буду теперь делать?
Из каюты доносились голоса Пенна и Оллея. Они говорили одновременно. Но вот Пенн стал говорить один: он молился. Сальтерс снял шляпу. Пенн поднялся на дек, где стояла вся команда шхуны. Крупные капли пота блестели на его лице. Дэн все ещё стоял у штурвала и всхлипывал.
– Он больше не узнает нас, – вздохнул Сальтерс. – Опять надо начинать все сначала, и шашки, и прочее. Что-то он мне скажет?
Пенн начал говорить, и видно было, что он обращается к ним, как к чужим людям.
– Я молился, – начал он. – Народ верит в силу молитвы. Я молился, чтобы Бог сохранил жизнь сыну этого человека. Мои дети утонули на моих глазах, жена и дети. Человек не может быть мудрее своего Создателя. Я никогда не молился за спасение жизни своих детей, но за сына этого человека молился, и он будет возвращён ему!
Сальтерс со страхом смотрел на Пенна, желая угадать, вспомнил ли он прошлое.
– Долго я был сумасшедшим? – спросил вдруг Пенн. Губы его судорожно искривились.
– Что ты, Пенн! Ты никогда и не был сумасшедшим, – сказал Сальтерс. – Ты был немного расстроен!
– Я видел, как плыли дома и разбивались о мосты. Больше ничего не помню. Давно это было?
– Я не могу вынести этого! Не могу! – всхлипывал Дэн. Плакал также и Гарвей.
– Лет пять тому назад! – отвечал Диско дрогнувшим голосом.
– Значит, все это время я был обузой для кого-нибудь. Назовите мне этого человека!
Диско указал на Сальтерса.
– Ты вовсе не был обузой! – вскричал моряк-земледелец, всплескивая руками. – Ты зарабатывал вдвое больше, чем стоило твоё содержание, у тебя есть свои деньги, Пенн, кроме половинной части в моей доле дохода от шхуны!
– Вы хорошие люди. Я вижу это. Однако…
– Милосердная Владычица! – прошептал Долговязый Джэк. – И он столько времени жил с нами. На него наслали порчу. Тут дело не обошлось без колдовства!
В это время послышался звон колокола какой-то шхуны, и чей-то голос закричал в тумане:
– Диско, ты слышал про случай с «Дженни Кушмэн»?
– Они спасли его сына! – вскричал Пенн. – Хвалите Бога!
– Мы вытащили Джэзона, он у меня на шхуне, – сказал Диско дрожащим голосом. – Не нашли ли вы ещё кого-нибудь из погибших?
– Нашли одного. Он плавал среди обломков шхуны. Его немного оглушило в голову.
– Кто это?
Все ждали ответа с замиранием сердца.
– Думаем, что это Оллей-сын! – послышался ответ.
Пенн поднял руки к небу и сказал что-то по-немецки. Гарвею казалось, что от лица Пенна исходят лучи света.
– Послушайте, господа, вы нас вчера порядком отделали! – продолжал голос со шхуны.
– Сегодня нам не до насмешек! – отвечал Диско.
– Знаю. Но признаться, нас опять несло течением куда попало, когда мы наскочили на молодого Оллея!
Это была неисправимая «Кэри Питмэн», и со шхуны «Мы здесь» послышался неудержимый хохот.
– Не передадите ли вы нам старика? Вам он, пожалуй, и не нужен. А нам тут не справиться одним. Мы о нем позаботимся. Он женат на тётке моей жены!
– Я дам вам, чего попросите! – сказал Троп.
– Да нам ничего не нужно, вот разве только якорь, который бы не срывался. Молодой Оллей пришёл в себя и беспокоится. Пошлите-ка нам скорее старика!
Пенн вывел старого Оллея из столбняка отчаяния, который нашёл на него, а Том Плэт переправил его на другую шхуну. Он ушёл, не простившись, не сказав ни слова благодарности, не зная, какая радость его ожидает. Туман сомкнулся за ним густою стеною.
– А теперь, – сказал Пенн, глубоко вздыхая, как бы перед началом проповеди. – А теперь…
Возродившееся на мгновение тело снова бессильно опустилось. Меч, после того как миновала надобность, снова вложили в ножны. Взгляд потух. Голос снова понизился до обычного жалобного шёпота.
– Теперь, – сказал Пенсильвания Прэт, – не сыграть ли нам, м-р Сальтерс, в шашки?
– Я только что тоже хотел предложить тебе, – засуетился Сальтерс. – Удивительно, Пенн, как ты умеешь угадывать чужие мысли!
Пенн покраснел и покорно последовал за Сальтерсом.
– Поднимай якорь! Живо! Уйдём из этого проклятого места! – кричал Диско.
Кажется, никогда ещё приказания его не исполнялись так быстро и охотно.
– Ну, какого вы мнения обо всем этом? – спросил Долговязый Джэк в то время, как они двигались вперёд в холодном сыром тумане.
– Я полагаю, – отозвался Диско, стоя у колёса, – что «Дженни Кушмэн» столкнулась с пароходом…
– Да, да, мы видели, как он прошёл мимо! – жалобно заговорил Гарвей.
– Крушение шхуны напомнило Джэкобу Боллеру события в Джонстоуне. Пока он утешал Оллея, он был в своём разуме. Потом он ослабел и снова впал в беспамятство. Вот как я понимаю этот случай!
Все были согласны с Диско.
– Если бы Пенн остался Джэкобом Боллером, это привело бы Сальтерса в отчаяние! – заметил Джэк. – Надо было видеть, как изменилось его лицо, когда Пенн спросил, кто о нем все это время заботился. Ну, что, Сальтерс?
– Спит, кроткий, как дитя, – сказал Сальтерс, подходя на цыпочках. – Видали ли вы когда-нибудь такую силу молитвы? Он просто вымолил у Бога молодого Оллея, и море выкинуло обратно свою жертву. Я твёрдо в том уверен. Джэзон ужасно гордился своим сыном. Должно быть, Бог наказал его за то, что он создал себе кумира на земле!
– За примером ходить недалеко! – отозвался Диско.
– Ну, нет, тут большая разница, – быстро возразил Сальтерс, – я не все же время вожусь с Пенном!
Целых три часа ждали рыбаки, когда проснётся Пенн.
Без него не хотели садиться за стол. Наконец, Пенн вышел. Лицо его было безжизненно, и память угасла. Ему казалось, что он видел сон. Он спросил, почему все так молчаливы, а они не могли объяснить ему почему…
Три последующих дня рыбаки работали до упаду. Когда они возвращались с ловли, Диско заставлял их складывать груз в трюме как можно компактнее, чтобы можно было вместить как можно больше рыбы. Надо было уметь расположить груз так, чтобы шхуна сидела в воде ровно, не кренясь. Мало-помалу, за работой команда оживилась, и жизнь пошла обычным чередом. Долговязый Джэк огрел даже Гарвея морским канатом за то, что он «грустил, как больная кошка, о том, что непоправимо». Гарвей много и серьёзно думал в эти дни и делился мыслями с Дэном. Дэн во многом соглашался с ним. Они решили даже не таскать больше у кока пирогов без спроса, а брать их с его разрешения.
На следующей неделе оба мальчика чуть не потонули вместе со шлюпкой «Хетти С», пытаясь поймать гарпуном акулу.
После долгих блужданий на ощупь, в тумане однажды утром Диско весело закричал:
– Живее, мальчики! Мы пришли в город!