IV
Вахрушка проснулся с страшной головною болью и долго не мог сообразить, где он и что с ним. Башка трещала неистово, точно готова была расколоться на несколько частей. Вахрушка лежал на полу, на какой-то соломе. С левого бока его давило что-то холодное, чего он не мог даже оттолкнуть, потому что сам лишен был способности двигаться. Только присмотревшись кругом, Вахрушка с ужасом сообразил, в чем дело. Во-первых, он находился в «темной» при волости, куда сам когда-то сажал Михея Зотыча; во-вторых, теперь темная битком была набита мертвецки пьяными, подобранными вчера «на дешевке», а в-третьих, с левого бока лежал рядом с ним окоченевший труп запившегося насмерть.
Последнее открытие вышибло из старого солдата весь хмель, и он бросился к двери.
– Ради Христа, отпусти живую душу на покаянье! – умолял он сторожа, тоже из отставных солдат.
Хорошо, что еще сторож-то знакомый человек и сейчас выпустил.
– Здорово ты вчера лакнул, – коротко объяснил он. – Хорошо, што мельник Ермилыч подобрал тебя и привез сюда, а то так бы и замерз в снегу.
– Отец родной, отпусти!
Сторож только покачал головой, когда Вахрушка опрометью кинулся из волости, даже позабыл шапку.
– Эй, служба, шапку-то забыл!
Вахрушка только махнул рукой и летел по улице, точно за ним гналась стая волков. У него в мозгу сверлила одна мысль: мертвяк… мертвяк… мертвяк. Вот нагонит Полуянов и сгноит всех в остроге за мертвое тело. Всех изведет.
Старик немного опомнился только в кабаке Стабровского, где происходила давка сильнее вчерашней. Дешевка продолжалась с раннего утра, и народ окончательно сбился с ног. Выпив залпом два стакана «стабровки», Вахрушка очухался и даже отплюнулся. Ведь вот как поблазнит человеку… Полуянова испугался, а Полуянов давным-давно сам на поселении. Тьфу!
– Ах, братец ты мой… ддаа! – мычал Вахрушка. – Ну-ка, лени ищо один стаканчик.
Припоминая «мертвяка», рядом с которым он провел ночь, Вахрушка долго плевался и для успокоения пил опять стаканчик за стаканчиком, пока совсем не отлегло от души. Э, наплевать!.. Пусть другие отвечают, а он ничего не знает. Ну, ночевал действительно, ну, ушел – и только. Вахрушке даже сделалось весело, когда он представил себе картину приятного пробуждения других пьяниц в темной.
Вахрушка оставался в кабаке до тех пор, пока не разнеслось, что в темной при волости нашли трех опившихся. Да, теперь пора было и домой отправляться. Главное, чтобы достигнуть своего законного места до возвращения Михея Зотыча. Впрочем, Вахрушка находился в самом храбром настроении, и его смущало немного только то, что для полной формы недоставало шапки.
– Э, наплевать! – ругался в пространство Вахрушка. – С голого, что со святого – взятки гладки… Врешь, брат!.. Вахрушка знает свою линию!
Он так и отправился к себе на мельницу без шапки, а подходя к Прорыву, затянул солдатскую песню:
Расхрабрившийся старик уже шел по мельничной плотине, когда его остановил знакомый голос:
– Эй ты, крупа несчастная, куда прешь?
Вахрушка оглянулся и обомлел: перед ним стоял Михей Зотыч.
– Да откуда ты взялся-то? – бормотал Вахрушка, разводя руками. – Вот так оказия!
– Нет, ты скажи, куда ты прешь-то, кислая шерсть? – наступал хозяин.
– Я? А я домой…
– Обознался, миленький. Твой дом остался на дешевке… Вот туда и ступай, откуда пришел.
Михей Зотыч взял старика за плечо, повернул и толкнул в шею.
– Ступай, ступай, кабацкая затычка!.. И скобленого своего рыла не смей показывать!
Вахрушка по инерции сделал несколько шагов, потом обернулся и крикнул:
– А ты думаешь, я тебя боюсь?.. Ах ты, тараканья кость!.. Да я тебя так расчешу!.. Давай расчет, одним словом!.. За все за четыре года.
– Какой это расчет? Это расчет за то, что я тебя держал-то четыре года из милости да хлебом кормил?
На Вахрушку опять накатил храбрый стих, и он пошел на хозяина.
– Так ты не хочешь мне жалованья платить, собачья жила, а?.. Не хочешь?
Михей Зотыч сначала отступил, а потом побежал с криком:
– Ах, батюшки, солдат убил!.. Убил солдат проклятый!
На хозяйский крик выскочили с мельницы рабочие и кинулись на Вахрушку. Произошла горячая свалка. Старика порядочно помяли, а кто-то из усердия так ударил по носу, что у Вахрушки пошла кровь.
– Что, получил расчет? – кричал издали Михей Зотыч.
Вахрушку выпроводили с мельницы в три шеи. Очутившись опять на дороге в Суслон, старик долго чесал затылок, ругался в пространство и, наконец, решил, что так как во всем виноват Галактион благодаря его проклятой дешевке, то он и должен выручать. Вахрушка заявился в писарский дом весь окровавленный и заявил:
– Уж ты как хочешь, Галактион Михеич, а только того… Одним словом, расчет получил от тятеньки.
– Ты ступай сначала на кухню и вымойся.
Галактион кое-как понял, в чем дело. Конечно, Вахрушка напился свыше меры – это так, но, с другой стороны, и отец был неправ, не рассчитав старика. Во всем этом было что-то такое дикое.
– Из-за тебя вся оказия вышла, Галактион Михеич, – с наивностью большого ребенка повторял Вахрушка. – Вчера еще был я человеком, а сегодня ни с чем пирог… да. Значит, на подножный корм.
У Галактиона явилась мысль досадить отцу косвенным образом, и он, подумав, проговорил:
– Вот что, Вахрушка, и ты неправ и отец тоже… Ну, я тебя, так и быть, увезу в город и определю на место. Только смотри, уговор на берегу: водки ни-ни.
– Да я, Галактион Михеич… Ни боже мой!.. Да мне наплевать, хоть вовсе ее не будь… Уж я заслужу!..
Огорченный старый солдат даже прослезился и, глотая слезы, прошептал:
– Да ведь я, Галактион Михеич, блаженныя памяти государю ампиратору Николаю Первому двадцать пять лет верой и правдой послужил… Ведь нет косточки неломаной… Агличанку вышибал под Севастополем… Да я… Ах, боже мой!..
– Ты ступай в кухню, там переночуешь, а завтра вместе уедем.
Вахрушка только ударил себя в грудь и молча вышел.
Вечером этого дня дешевка закончилась. Прохоров был сбит и закрыл кабаки под предлогом, что вся водка вышла. Галактион сидел у себя и подсчитывал, во сколько обошлось это удовольствие. Получалась довольно крупная сумма, причем он не мог не удивляться, что Стабровский в своей смете на конкуренцию предусмотрел почти из копейки в копейку ее стоимость специально для Суслона. Именно за этим занятием накрыл Галактиона отец. Он, по обыкновению, пробрался в дом через кухню.
– Что, сынок, барыши считаешь? Так… Прикинь на счетах еще трех мужиков, опившихся до смерти твоею-то дешевкой.
– Ах, это вы, папаша!..
Старик мало изменился за эти три года, и Галактион в первую минуту немного смутился каким-то детским, привычным к повиновению, чувством. Михей Зотыч так же жевал губами, моргал красными веками и имел такой же загадочный вид.
– Хорошо, сынок… Метлой подметаете три уезда. Скоро голодной мыши нечем будет накормить. Поглядел я сегодня, как народ-то радуется… да.
– Мы-то при чем тут, родитель? Кажется, никого не неволим.
– Так, так, сынок… Это точно, неволи нет. А я-то вот по уезду шатаюсь, так все вижу: которые были запасы, все на базар свезены. Все теперь на деньги пошло, а деньги пошли в кабак, да на самовары, да на ситцы, да на трень-брень… Какая тут неволя? Бога за вас благодарят мужички… Прежде-то все свое домашнее было, а теперь все с рынка везут. Главное, хлебушко всем мешает… Ох, горе душам нашим!
– Папаша, а сколько ваши крупчатки-мельницы этого хлеба перемелют? Ваш почин…
– Крупчатка пшеничку мелет, – это особь статья, – а вы травите дар божий на проклятое винище… Ох, великий грех!.. Плохо будет, – и мужику плохо, и купцу, и жиду. Ведь все хлебом живем. Не потерпит господь нашего неистовства. Попомни мое слово, Галактион… Может, я и не доживу, а вы-то своими глазами увидите, какую работу затеяли. По делам вашим и воздается вам… Бесу служите, маммону свою тешите, а господь-то и найдет, найдет и смирит. Ты своим-то жидам скажи это, – вот, мол, какое слово мне родитель сказал. Выжил, мол, старик совсем из ума и свои старые слова болтает.
Галактион ждал этого обличения и принял его с молчаливым смирением, но под конец отцовской речи он почувствовал какую-то фальшь не в содержании этого обличения, а в самой интонации, точно старик говорил только по привычке, но уже сам не верил собственным словам. Это поразило Галактиона, и он вопросительно посмотрел на отца.
– Правда, родитель, – коротко согласился он. – Только ведь мы, молодые, у вас, старичков, учимся.
– Так, так, сынок… Худому учитесь, а доброго не видите. Ну, да это ваше дело… да. Не маленькие и свой разум должны иметь.
Наступила неловкая пауза. Старик присел к письменному столу и беззвучно жевал губами. Его веки закрепились точно у засыпающего человека. Галактион понимал, что все предыдущее было только вступлением к чему-то.
– Завтра в город едешь? – спросил старик, глядя в упор.
– Да, пора. Сегодня мы все покончили.
– Так, так… гм…
Опять молчание. Михей Зотыч тяжело повернулся на своем стуле, похлопал рукой по столу и проговорил с деланым равнодушием:
– Ну, а что ваш банк?
– Ничего… Дело идет.
– Так, так… Сказывают, что запольские-то купцы сильно начали закладываться в банке. Прежде-то этого было не слыхать… Нынче у тебя десять тысяч, а ты затеваешь дело на пятьдесят. И сам прогоришь, да на пути и других утопишь. Почем у вас берут-то на заклад?
– Смотря по тому, что закладывают, папаша. Процентов двенадцать набежит, а то и побольше.
– А тут еще страховка да поземельные.
– Это уж банк за счет заемщика делает.
– Так, так… Ну, а что бы вы дали, например, за мельницу на Прорыве? Это я к примеру говорю.
Галактион прикинул в уме и заявил:
– Больше десяти тысяч не дадут.
– Что-о?
Старик подскочил на месте.
– Да она мне восемьдесят стоит… Ты сам знаешь. Это грабеж.
– Для вас, папаша, она восемьдесят стоит, а для банка десять. Станьте-ка ее продавать по вольной цене – и десяти напроситесь.
– Да ведь я выкуплю свое добро! Для чего же тогда ваш банк?.. Десять тысяч – не деньги.
– Знаешь что, родитель: это я тебе даю десять тысяч, а так банк не даст.
Старик спохватился и как-то виновато забормотал:
– Ну, мне-то не нужно… Я так, к слову. А про других слыхал, что начинают закладываться. Из наших же мельников есть такие, которые зарвутся свыше меры, а потом в банк.
Галактион понял, в чем дело, и, сделав вид, что поверил отцу, проговорил:
– А на всякий случай, папаша, запомните мою цену. Мало ли что не бывает на свете. Не прежние времена, папаша.
– Да, да… Ох, не прежние!.. И наш брат, купец, и мужик – все пошатнулись.
Отец и сын на этот раз расстались мирно. Галактион даже съездил в Прорыв, чтобы повидаться с Емельяном, который не мог приехать в Суслон, потому что его Арина Матвеевна была больна, – она в отсутствие грозного тестя перебралась на мельницу. Михей Зотыч делал вид, что ничего не знает о ее присутствии. Этот обман тяготил всех, и Галактион от души пожалел молчавшего, по обыкновению, Емельяна.