Кукольное представление в Торопце. М. И. Семевский
<…> Из избы слышны звуки визгливой скрипки – то Клиш зачинает комедь да зазывает публику. Публика платит по копейке и занимает места. Изба разделена занавеской на две половины, на одной стоят скамейки для зрителей, за занавеской два скрипача и особый столик с прорезанными скважинами: из-за занавеса высовывается рука Клиша и на столе являются куклы. Комедь спущена. Смех, остроты и разные применения к живым лицам со стороны публики встречают каждую куклу. Куклы на проволоках скачут, дерутся, кланяются, дергают руками и ногами. Все это грубо, аляповато, но Клиш балясничает, поет, скрипка визжит и зрители в восхищении.
«Начинается комедь, чтоб народу не шуметь: русский народ будем сверху пороть!
Едет Царь и кричит: «Воины мои, воины, солдаты вооруженные, престаньте пред своим победителем!»
Являются Солдаты: «О, царь наш, царь! Почто воинов призываешь, каким делом повелеваешь?»
Царь. Сходите, убейте до четырнадцати тысяч младенцев.
Является Баба.
Солдат (говорит). Что за баба, что за пьяна, пришла пред царем, расплакалась. Взять ее и заколоть. О, прободи твою утробу!
Является Черт к Царю.
<Черт>. Возьмем твою душу и потащим в тот рай, где горшки обжигают, туда вас и все черти тягают.
Мужчина и Баба.
Баба (поет).
Мужчина (поет).
Казак (поет).
Является Барыня.
Барыня.
Женщина (в русском платье и кокошнике поет).
Барин и Барыня.
Две Барыни.
<…> Вылезает пузатый Мужчина-кукла, кукла играет на контрабасе. Публика приветствует пузатого криками «Иван Федорович Абакумов!»
(Торопецкий богатый купец).
<…> И так далее, все куплеты и разговоры в этом же роде. Комедь заканчивается обращением к публике:
С Клиша пот градом катит; в избе душно, свечка нагорела, дым ходит столбом от куренья махорки гостями; в сенях хлопает дверь, да пар морозного воздуха густыми клубами валит в горенку. Скорей на чистый воздух!
У Чижа <…> комедь бумажная, фигуры вырезаны из сахарной бумаги, на ниточках, их показывают тенями на простыне <…>.
В темной горенке, пред простыней, за которой горит свеча и стоят Чиж с товарищем, сидят дети, девушки, женщины… Комедь зачинается.
На холсте тени оленей и быков. Чиж говорит:
– Олени золоторогие и быки безрогие в саду разгуливают. Проста солонина, по три денежки за фунт.
<Появляется> слон:
– Слон персидский. На нем человек, сидя, молотком в голову бьет. Он много бед натворил, сухарей потопил <…>
Идет черт:
– Вот новый лекарь, старый аптекарь, он старых баб на молодых переделывает. У кого живот болит – приходите к нему лечить, он новые зубы вставляет, старые вон выбивает, чирьи вырезает, болячки вставляет.
Едет богатырь:
– Вот здесь, при полночном мраке быть назначено злой драке, спрячьтесь к месту и смотрите, примечайте, не дремлите. Кто задремлет – пятачок, а нет, так отдаст и весь чет-вертачок!
Плотник:
– Сходить было до села, здесь бывала работа завсегда.
Является хозяин.
– А кто ты такой?
– Я плотник и всем делам охотник.
– Ох, братец, да у меня работишки понакопилось.
– Это наше дело.
– Ты только один?
– А нас будет и двое, бери любое.
Показывается мельница, выходит из нее черт:
– Вот этот самый домовой в кудрявой роще своей, под кремнистым камнем стерегет богатый клад.
Черт (говорит хозяину). Вот тебе наряд от демонского воеводы, вот тебе мое злато и живи богато: пей, ешь, веселись, только на этот камень не садись.
Хозяин. Ох, какое я огорчение получил! Надо думать да гадать, куда бы мне свое имение девать. Если нанять приказчиков, построить кладовые, то очень будут расходы большие. Да что ж я вздумал наконец: есть у меня приказчик, скряга купец. Приказчик, зови работников!
Приказчик (кричит). Федька Апалонов, Тимох, Ярмоха, Максим и шапочка с ним, как выйдет на завалину, заиграет во скрипицу, мы все его слушаем; и Мартын, что покрал железные двери, подите сюда! Ставьте мельницу на камень.
Является черт:
– Ха-ха-ха! Что тут сделалось? Мельница без клада не строится, в ней много чертей водится. Сходить было за товарищем.
Является другой черт, они ломают мельницу.
– А! Кровь потекла, и пыль покапала…
Является сатана, говорит хозяину:
– Бес и рек: ты злой человек, отрезать тебе уши да нос, с тебя будет чудесный купорос, моему главному дохтору <…> для переварки старых старух на молодых молодух.
Ставится государственная контора, сидит за столом писарь:
Входит Судья.
Судья (кричит).
Рассудил!
Является конница; за ней Офицер и кричит «Во фрунт! Дивизион вперед! Дирекция направо, скорым волшебным шагом в три приема марш!» (Проходят.) Идут ратники, флейтщики, музыканты. Барабанщики в барабаны бьют, сами в музыку поют. Семен Сильвестров наперед идет, знамя несет босый! А Васька-Барсук во скрипку играет. Офицер командует: «Ребята, сыграйте нам песню поскорей!» Сам полковник долой с коня слезает и сам песню зачинает:
Морской флот англичан отправляется в свою землю. Вот тут корабли иные, от похмелья как шальные, едва ноги волокут. Вот несчастный корабль погибает… погиб… пропал… прямо Клишихе в пряники попал.
Городской дом. Выходит Барин с трубкой и кричит:
– Ванюшка! Слуга новый!
– Чего изволите, барин голый?
– Как, разве я голый?
– Нет, барин добрый
– Поил ли ты коня?
– Поил, барин.
– Отчего ж у него губа суха?
– Оттого, что прорубь высока.
– Дурак, ты б ее подсек.
– Я до чего досек, – все четыре ноги прочь отсек, а за хвост взял и под лед подоткал.
– Дурак, она захлебнется!
– Не, барин, получше напьется.
– Много ль у меня на конюшне стоят?
– А две стоят, да и те едва дышат.
– Ты мне всех коней поизмучил. Пошел, позови приказчика, тот на грош поумней тебя. Приказчик!
– Чего изволите, баринушка?
– Поди сюды.
– Недосуг, баринушка, курята не доены, коровы на нашесте сидят.
– Вот мошенник! Кто ж курят доит, а коров на нашест сажает? Поди сюда!
– Чего изволите, барин?
– Я нынешний год на дачах проживал, в Питербурхе, домашних обстоятельств не знал, каков у нас нонче хлеб родился?
– Не знаю, баринушка, я старый хлев свалил, а новый постановил.
– Дурак, я тебе не то говорю.
– Это, баринушка, я не о том вам и сказываю.
– Я тебя что спросил?
– А вот, баринушка, что: слухай, я буду молчать.
– Ну, ну, говори.
– А вот, баринушка: хлеб отменно родился. Колос от колоса – не слыхать девичьего голоса, сноп от снопа – целая верста, а скирда от скирды – день езды.
– Хорошо. Куда ж ты этакий хлеб подевал?
– Слухай, баринушка: девкам сенным да внукам серым сто четвертей отдал, коровам да свиньям, да придворным твоим людям – сто четвертей, ребяткам малым да бабкам старым – сто четвертей.
– Фу, черт, где ты этаких баб понабрал?
– Помилуйте, баринушка, все ваши.
– Куда ж мы их девать будем?
– Не знаю, баринушка, если их продать – срам и в люди показать, а если их похоронить, то их и живых земля не примет.
– Дурак мужик! Ежели их продавать да хоронить, легче их переварить.
– Да это, баринушка, хорошо. Они будут молодые.
– Нет ли у тебя какого дохтура?
– Есть, баринушка. (Кричит.) Кори, кори, ходи сюды! Я тебе работушку найшел.
Входит врачель, господин спужался его.
– Фу, да ты черт!
– Нет, я не черт, я есть врачель Больфидар, а лечебный мой дар известен. Известен я по всему граду, куда вступлю во двор, где немочных собор, всем подам отраду: у кого порча иль чума, иль кто сойдет с ума – всем здравие даю <…> и смерть у меня трепещет.
– Когда ты так говоришь, должно быть, ты мне баб переваришь.
– Это дело мое, барин. Кричи приказчика, пусть зовет баб.
– Приказчик!
– Что ты, барин, грош даешь в ящик?
– Зови ко мне старух!
– Брат Филат, веди баб к баринушке.
Филат (говоритбабам). Смотрите, старушонки, отвечайте и кланяйтесь ему.
– Как его, бае, зовут?
– Иван Панкратьевич.
Бабы идут, сами плачут и барину кланяются:
– Иван Панкратьевич, батюшка, живы души на эфтой стуже!
– Да ничего, бабушки, здорово, здорово! У! Какие старые! Ну вот, бабушки, воля теперь вышла: я прежде вас переварю, потом на волю отпущу. Веди их, приказчик, на фабрику к врачелю!
Бабы воют:
– Милые мои детушки, и-о-х, и-о-х, и-о-х! Срам людской, позор позорской… и-о-х! (Нетак плачут, как воют.)
– Приказчик!
Приказчик (плакамши):
– Чего изволишь, баринушка?
– Скоро ль будут бабы готовы? <…>
Барин, не дождавшись, идет на фабрику, баб кладет врачель в котлы.
– Хо, хо, хо! Огни горят, котлы кипят, тут ихния души варят. Много ль возьмешься в сутки переварить?
– Одну дюжину, барин.
– А – из дюжины?
– Полторы бабы! Да вот, столько ль не варил, да мало секрету положил: выварил одну Бабу-Ягу. Принимай, барин!
Барин спужался:
– Это черт!
– Нет, барин, баба твоя!
– Когда баба моя, сыграйте нам что-нибудь.
Ванька-Барсук играет. Чиж поет:
Барин с Бабой-Ягой пляшут, Яга тащит его в преисподнюю.
За этой сценой следует ряд других: цыгане поют песни и пляшут; проходят похороны «Фельдмаршала Гибенского-Заболканского Ивана Федоровича Ериеванского, капитана Гребенкина». Гребенкин вместе с женою своей патриархально лет тридцать комадовали торопецкою инвалидною командою; оба несколько лет уже покойны, но комедчики, «спуская» их похороны, подшучивают над обоими. Далее идут попы, служат молебен «закатистый» и поют пьяную песню. В новой сценке выходит Ванька-Барсук (живой – за простыней, играет на скрипице, а это бумажный Ванька) пляшет и поет. Далее: Нищий с сумой и счастие. Нищий жалуется на бедность, а когда счастье насыпает ему деньги в кошель, он пожадничал и с пустой сумой остался; потом идут шутки над Немцем-барином и его лакеем. Наконец, Чиж говорит:
– Вот вам и Чернец, а всей комедии конец!