III
– Вот так здорово! – заявил со смехом Дышло, входя в холопскую избу. – Слышь, ребятки, князь приказал людей собрать Поведет их на вора Стеньку Разина!
– Да ну? Врешь! – заговорили холопы. – Для ча идтить ему, коли и здесь хорошо?
– Не бойсь! – сказал один из них. – Степан Тимофеевич сам сюда вскоростях пожалует!
– Ах, язви тебя язва! – закричал на него Дышло. – Ты такие слова говоришь? Миколка, Ванюшка, возьмите его да тридцать плетюков ему, собаке! Пожди, – погрозился Дышло, – ужо князю доложу!
– Чего ж это ты, Степан! – завопил обмолвившийся неосторожным словом. – Побойся Бога! Я так! Братцы, попросите!
– Я те задам так! Знаю! Волоките его, что ли! – грозно крикнул Дышло, и два холопа тотчас подхватили своего брата и потащили драть плетьми.
Дышло сразу успокоился и, сев, сказал:
– Я знаю, почему он идет!
– Почему? Скажи! – пристали холопы, а некоторые – что постарше, стали упрашивать:
– Ну, ну, Степушка, почему?
Дышло кивнул, и все замолчали.
– Потому, милые вы мои други, что у него зазнобушка там есть, под Саратовом. Как прослышал он, что вор‑то Саратов взял, так и засуетился. Воеводу просил войско дать. Воевода не дает. Так он: на ж тебе!..
– О – ох! – загудели холопы. – Да где ж это нам, к примеру, и супротив его пойти. Забьет, и все!
– Уж это там от Бога, – сказал Дышло, – а велел, и все тут! Только не сказал еще сколько и опять: пешими или конными. Може, и на вотчину спосылать придется.
В то же время, как Дышло объяснялся с холопами, князь Прилуков сидел в терему у ног своей матери и говорил ей:
– Матушка, милая, и не неволь! Сердце мое изболело; места не нахожу. Говорил же я тебе, сколь полюбилась она мне, а словами, матушка, того и не выскажешь! Взяла она душу мою, сердце мое приворожила ровно. И думаю я теперь, что с ними? Пришел вор туда, поместья разорил, город взял. Что с нею? Может, убили ее, может, еще что хуже сделали. Сил нет, матушка! Не неволь! Поначалу я князя Петра Семеновича просил рать мне дать. Куды? Он со своими стрельцами сидит, а вокруг пропади пропадом. Князь Юрий Андреевич его корит, а ему хоть бы что! И решил сам идти, матушка!
Княгиня плакала, но не смела перечить своему сыну. Она только жалостливо причитала:
– Покинешь ты меня, Алешенька, одну, сиротливую. Проплачу я свои оченьки. Ночи‑то темненькие, дни светлые только и буду проводить, что по тебе тоскуя. Не мне удержать тебя. Господь с тобою и Его силы небесные! Только думала я умереть, на тебя глядючи.
– Пожди! – с улыбкою тихо ответил ей князь. – Может, я тебе и невестушку привезу с собой. То‑то радостно будет. Еще внуков, матушка, покачаешь!
Он встал и нежно поцеловал мать свою.
– Прости, – сказал он. – Я еще к князю наведаюсь!
Он вышел, а княгиня покликала девушку и велела ей сказательницу прислать.
В горницу вошла маленькая старушка с толстым красным носом и слезящимися глазами. Она поклонилась княгине поясно, тронув пальцами пол, и, кряхтя, выпрямилась.
– Бог с тобой, Бог с тобой, Марковна! – жалобно сказала княгиня. – Сядь‑ка ты, старая, да скажи мне сказку. Смутно мне. Ближе, ближе! Вот так! Я тебе велю настоечки подать.
– Про что ж, матушка – княгинюшка, рассказать тебе? Про Ивана ли царевича, али про татар лихих, али про Царевну прекрасную и змея Горыныча?
– Про что хочешь, Марковна, только бы жалостливое. Плакать чтобы надо было…
– А и было‑то, приключнлося, – начала нараспев рассказывать Марковна, монотонно качая головою, – в государстве тридесятом, при славном царевиче Еруслан Лазаревиче. Как при ем, при царевиче…
Княгиня прижала ладони к глазам и, слушая, горько плакала…
Князь сел на коня и проехал к окольничему, князю Юрию Андреевичу Барятинскому.
Барятинский встретил его радушно.
– А, Алексей Петрович, – сказал он. – А я за тобой посылать хотел! Ну и ладно, что сам приехал.
– А что?
– Да ты, слышь, задумал один на вора идти. Так пожди малость: я тебе полк дам!
Князь потупился.
– Ждать‑то уж больно долго, Юрий Андреевич! И то душе совестно.
– Полк дам зато. Пойми! Ты пойдешь, Данило, а я над вами воеводою!
– Да ну? – недоверчиво спросил Прилуков.
– Верь! Князь уже пообещал. Теперь не попятится…
Действительно, воевода казанский, князь Петр Семенович Урусов, нерешительный и робкий человек, наконец сдался на просьбы князя Барятинского.
Когда с письмом от боярина Милославского приехал Усамбеков, князь только руками развел.
– Уж эти мне воеводы, – заворчал он. – Всем пришли помочь! А свои на што? У меня тоже не Бог весть что за рать стоит. Казаков тысяча, так казак вор, он сейчас к Разину перебежит; да стрельцов, может, восемь, десять тысяч, и все. А какое мое воеводство? То‑то!
– Боярин наказал слезно просить тебя. Вору нашего Симбирска не миновать. Помоги нам, и вора не пустим дальше. Тебе и покой, и честь!
– А ну вас! – рассердился князь. – Честь! Честь! Разделю войско – и вас побьют, и меня возьмут. Не дам! Чего, право?..
Усамбеков, печальный, вышел от воеводы и прошел войсковому начальнику.
Князь Барятинский только усмехнулся:
– Ах ты, милый человек, да что ж я сделаю. Я князю‑то в кои поры говорил, когда Астрахань взяли! Тогда. А ему что? Не могу, боязно! Только и речей.
– Пропадем мы, княже!
– Идите на Казань, а Симбирск оставьте!
– Шутишь, князь, – даже обиделся посланец, – разве на то боярин и мы крест целовали?
Барятинский покачал головою:
– А что я сделаю? Я не волен!
В тот же день он пошел к Урусову, но Урусов с порога закричал ему:
– И не говори, князь! Знаю, о чем речь поведешь. А я не могу! Они чем гонцов гонять, их бы у пушек ставили. А то на! И туда, и сюда…
Спустя неделю, на взмыленном коне, весь покрытый грязью, прискакал на воеводский двор Таруханов. Еще князь был в постели, когда стрелец сказал ему:
– От воеводы симбирского гонец!
– Ах, чтоб ему!.. – выругался князь. – Зови, што ли!
Таруханов вошел и, поклонившись, заговорил:
– Боярин Милославский, воевода симбирский меня, князь, к тебе послал. Просит помощи. Вор подошел. Людишек у нас мало, а воры кругом. Силы у него не счесть!
– Не счесть! – закричал князь и выскочил из постели в одной рубахе. – Так, значит, мне своих стрельцов твоему боярину на убой послать? Так, што ли? Поначалу их послать, а потом Казань отдать вору? Так, што ли? Вы меня мучить хотите с боярином вашим. Не шел бы на воеводство он!..
Таруханов тоже пошел к Барятинскому, и тот, выслушав его, нахмурился.
– Негоже князь делает, – задумчиво сказал он, – негоже! Постой, милый друг, я с ним потолкую! А ты, чай, голоден и пить хочешь? Эй! – князь захлопал в ладоши.
– Собери на стол, – сказал он холопу, – да позови Усамбекова. Скажи, земляк тута!
– Усамбеков? – обрадовался Таруханов. – А мы‑то боялись, как бы он назад один не поехал!
– Да нешто я бы пустил! – ответил князь. – Так посиди пока, а я в одночасие!
И князь ушел. Усамбеков вошел в горницу и радостно поцеловался с Тарухановым.
Князь прошел к воеводе и стал корить его.
– Пропадут ведь, на тебе ответ будет. Смотри, два гонца! Значит, тесно ему. Саратов отдался, Самара тоже, возьмет Симбирск – сколько ему людей прибавится! А? Ты возьми, князь, все в расчет. Одна молва о нем, что войско будет.
Князь Урусов, толстый, маленький, только упрямо закрутил головою.
– Пусть их, пусть! – забормотал он азартно. – Зачем, коли так, на воеводство сели? А я им не дам от своего войска. Вот! Одного стрельца не дам! И ты не проси, князь! И не проси!
Он в волнении даже вскочил с лавки и стал бегать по горнице.
– Ну, ин будь по – твоему! – с усмешкой сказал Барятинский. – Ты – воевода!
– Ничего не будет! – сказал он, вернувшись домой.
Таруханов опустил голову.
– Значит, пропали наши! Не отсидеться нам. Ни запасов, ни людей!..
Слезы показались у него на глазах.
– Злодей князь ваш! – запальчиво сказал Усамбеков. – Про него на Москву отписать надоть!
– Тсс! – остановил его Барятинский.
Прошло еще три недели, и уже не на воеводский двор, а к князю Барятинскому пришел Гультяев. Он пришел босой, с окровавленными ногами, потому что дорогой изорвались его сапоги; одежда на нем висела лохмотьями. Он был худ, бледен и весь покрыт грязью.
– Стой, стой! – остановил его князь. – Погоди вести рассказывать! Сперва я тебя умою да накормлю. Эй, люди!
Князь с немым почтением смотрел на дворянского сына, когда тот рассказал ему про свой поход до Казани. Потом ужас и стыд охватили князя, когда Гультяев передал ему о страданиях осажденных.
– Не допущу более! – стукнув кулаком, крикнул Барятинский. – Довольно! Завтра же выйду!
Гультяев повалился ему в ноги и заплакал. Барятинский ураганом ворвался к князю Урусову.
– Ну вот, – заговорил он, – в Симбирске уже конину едят, цингой болеют, защищаться не могут. Воевода прислал еще гонца. Он едва прошел меж воров. Дашь или не дашь помочь?
Урусов растерялся:
– Как же это?.. Так сразу…
– Дашь или не дашь? – повторил князь.
– А не дам! – ответил Урусов.
– Тогда я сам возьму и пойду на Симбирск, а в Moскву государю челобитную пошлю. Не могу я, – вдруг закричал он, – сидеть, коли людям конец приходит! Не могу!
Урусов совсем опешил. Князь немалое лицо. Царский окольничий! Поди с ним! Еще правда на Москву пошлет, тогда не оберешься худа.
– Ну, ну, – примирительно сказал Урусов, – дадим подмогу. Сколько дать, да с кем, да когда идтить?
– Завтра идтить, – ответил князь, – а пойду я, да брат Данила, да князь Прилуков. И возьму четыре полка, да две пушки, да казаков триста!
– А я с чем останусь? Побойся Бога! – закричал Урусов и опять ласково заговорил: – Пожди до завтра. Сосчитаем и все по – хорошему сделаем. А послезавтра пойдешь!
– Ну, ин будет по – твоему! – согласился князь. – Чур, от слова не пятиться…
Князь Прилуков больше других радовался этой вести и веселый вернулся домой после беседы с Барятинским.
– Готовься, – сказал он Дышлу, – завтра в поход идем!
– Да я еще и людей не набрал!
– И не надо! Князь мне полк дает, да еще с собой три поведет, да пушки, да казаков.
– Вот так здорово! – радостно воскликнул Дышло. Сборы были недолги.
Княгиня отстояла с сыном раннюю обедню, благословила его образом, и на другой день в полдень князь уже ехал впереди своего полка далеко от Казани.
Трудно было идти князю Барятинскому.
Все вокруг горело огнем. Пространство между Окою и Волгою до самых степей саратовских, от Рязани до Воронежа – все волновалось как море в бурю. Холопы жгли усадьбы, вешали помещиков, сбирались шайками и брали города. На север от Симбирска поднялись язычники, сами даже не зная чего ради, и нестройными толпами шли к Стеньке Разину. Окрест все ему подчинилось. Города: Алатырь, Корсунь, Кумыши, Арзамас, Саранск, Пенза, Цивильск, Чебоксары, Козьмодемьянск, Ядринск и множество других, более мелких, все уже расправились с воеводами и приказными, ввели казачество и поставили атаманов. Как вода в половодье, мятеж разливался все дальше: и уже по Москве ходили воровские прелестники, говоря: «Идет, идет батюшка, Степан Тимофеевич!». Даже в тихих монастырях побывали воры и мутили Соловецкий монастырь, забредали в Белозерскую пустынь, смущали самого Никона.
А в это время сам Стенька Разин тщетно бился из последних сил взять Симбирск, а Барятинский спешно шел со своим войском на его воровские шайки.
По дороге то и дело попадались нестройные толпы мятежников, заграждая дорогу.
– А ну‑ка, Алексей Петрович, – слал на них Барятинский князя Прилукова, и тот одним натиском рассеивал их. В другой раз князь посылал брата своего Данилу, иногда сам бил, но эти схватки отнимали дорогое время.
– Поспеем ли? – тревожно спрашивал он у Гультяева, который ехал с ним вместе.
– Помилуй Бог, ежели запоздали! – в ужасе отвечал Гультяев, и все за ним повторили» помилуй Бог»!
Наконец появились и воровские казаки на пути.
– Други, воры близко! – объявил войску князь, и все повеселели. Один из казаков достал языка.
– Сила вся у Симбирска, – сказал он, – города еще не взяли, и батюшка о тебе тревожится. Готовиться зачал.
– Так не взяли Симбирска? – радостно воскликнул Гультяев. – Слава Богу!
– Аминь! – подтвердил Барятинский. – Завтра бой дадим. А сегодня роздых сделаем.
Несомненно в нем был дух истинного полководца, потому что войско оживало только от одного его слова, и теперь, когда князь объехал все полки, увещая постоять за государя и веру православную, все в голос отвечали:
– До самой смерти побьемся!
– Помните, други, что там, в Симбирске, наши братья страждут. В гладе и бессоннии борются они с вором и не уступают ему ни пяди стен своих. Выручим же их!
– Вызволим! Выручим! – кричали кругом. Князь позвал в палатку старших начальников.
– Пойдем дружно, – сказал он, – я с двумя полками пешими в середине стану и пушки возьму с собою. Ты, Данило, возьмешь полк и казаков и на правую руку от меня крылом станешь, а ты, Алексей Петрович, со своим полком и тоже казаками – на левую руку тоже крылом. Так и пойдем!
Наутро князь выстроился и двинул войско.
– Идут! – вдруг закричали передовые отряды.
– Стой! – приказал князь.
Войско остановилось верстах в двух от стана Разина. Князь поехал по рядам.
– Други, – говорил он, – стойте смирно. Воры бежать на нас будут, стойте, а как подойдут совсем близехонько, так и хватайте.
– Вы кольцом охватите! – приказал он Даниле и Прилукову. – Я воров на себя приму, а вы с боков!
А Стенька Разин, уже выстроив свои полчища, несся на небольшое войско князя Барятинского. Силы действительно были несоразмерные. У одного до пятидесяти тысяч, а у другого шесть! Но эти шесть были уже обучены европейскому строю, знали команду, могли исполнять эволюции и видели поляков и шведов.
