Глава XV. Добрая волшебница
Ненастный сумрачный день. С утра валит хлопьями снег и все небо обложено снежной серой пеленой. И праздник не в праздник, кажется, сегодня. Дежурившая в этот день Анна Васильевна зябко кутается в теплый вязанный платок. Ее настроение тоже очевидно соответствует погоде. Утром институток водили в церковь. Батюшка, еще молодой, симпатичный священник из академиков, прочел проповедь о том, что люди должны любить друг друга поддерживать друг друга в горе и несчастье, стоять друг за друга горой…
Гаврик и Ина молча переглянулись.
– Не то что Фальк! Она всех ненавидит! – прошептала первая из девочек.
– Где она – Фальк? Отчего ее нет в церкви? – тем же шепотом осведомилась Ина.
– Она лютеранка. Они с Милькой поехали в свою церковь молиться, – поспешила пояснить Южаночке Даня Верховская, ее соседка с левой стороны.
И, помолчав немного, проговорила еще тише, но с таким радостно торжествующим выражением в лице, которого у нее до сих пор еще не замечали подруги.
– Слушай, Южаночка! Слушай Гаврик! Что батюшка говорит… Поняли? А? Надо положить душу «за други своя»… Ну, вот я и придумала сейчас, как мне за вас обеих сегодня душу положить…
– Вы обе наказаны Милькой и ты Южаночка, и ты Гаврик… Вот и я накажу себя заодно с вами… Страдаете вы, пострадаю и я. Ей-Богу же, мне это будет и сладко и приятно! И горе и радость пополам! Я тоже не пойду сегодня в прием к маме, уж терпеть и страдать, так уж всем вместе! – неожиданно заключила милая девочка и, опустившись на колени, стала усердно отбивать земные поклоны, касаясь паркета своим белокурым вихром.
После службы институткам дали «парадный обед»: кулебяку с рисом, тетерку с вареньем и кондитерские пирожные, все это полагалось девочкам по воскресным дням.
За обедом Южаночка, однако, не притронулась ни к одному блюду. Даже любимое ею пирожное не произвело на девочку никакого впечатления на этот раз. С грустным личиком и потускневшими глазами она поднималась по лестнице с одной и той же печальной думой, неотвязно преследовавшей ее за последние сутки, и не оставлявшей ее ни на миг.
Сейчас зазвенит колокольчик, возвещающий начало приема… Сейчас по лестнице поднимутся родственники посетители в залу… Сейчас побегут туда веселые, радостные девочки на свиданье к родным, а она… она… она не увидит своего дедушки…
– Южаночка!
Ее наказала Бранд. Наказала самым чувствительным для нее образом… Что-то мучительно стискивало сердце Южаночки, что-то подступало ей к горлу и щекотало его. Что-то затемняло глаза, мешая смотреть. О, если бы она умела плакать!..
Она едва добрела до класса, опустилась на скамейку и, подняв крышку своего пюпитра, юркнула в него курчавой головой.
– Ина! Южаночка! Палтенок! Ты кажется собралась реветь? – И вторая голова, но уже не кудрявая, а стриженая, круглая как шарик скрылась под Ининым пюпитром.
– Нет, я не реву, Гаврик! – послышался голос из глубины ящика или «тируара», как они назывались на институтском языке, – но если б только ты знала, Гаврюша, милая, как мне тяжело и больно! – и большие черные глаза, обычно искрящиеся весельем и задором, а теперь грустные, грустные глаза, выглянули из под крышки пюпитра.
– Знаешь Инок, горю грустью не поможешь! Вон и Даня тоже думает! Наша добровольная мученица Даня! Давайте же облегчим себе нашу пытку. Давайте в крестики играть или в перышки. Во что хочешь? – стараясь быть веселой и развязной, утешала Гаврик свою притихшую подружку.
– Нет, я лучше принесу бирюльки… У Маши Ланской бирюльки есть… Маша одолжи нам твои бирюльки на этот час только! – особенно оживленно, с преувеличенной веселостью засуетилась Даня и подпрыгивая на одной ножке помчалась добывать игрушку.
Как раз в эту минуту зазвенел дробным звуком колокольчик. Болезненно отозвался этот звук в сердце Ины. Это был звонок, призывающий к приему.
– Сейчас. Сейчас придет дедушка! Дежурная вызовет меня, а я не выйду к нему, не выйду! Боже мой! Господи! Что он только подумает обо мне, Милый!
И опять клонилась долу черненькая головка и опять уныло и печально смотрели грустные, туманные глаза.
– Вот бирюльки принесла. Сейчас играть будем. Да не кукситесь вы пожалуйста Гаврик… Ина… Не могу же я одна веселиться за всех троих, – послышался тот же преувеличенно веселый голос Дани.
– Нет, нет мы ничего! – в один голос отвечали ей обе девочки.
Игра началась. Но нечего и говорить, что она не принесла ни малейшей радости играющим. Руки дрожали, глаза то и дело обращались к дверям, в которых от времени до времени показывалась дежурившая на приеме «шестушка» прибегавшая вызывать к посетителям ту или другую из седьмых.
Сердце Южаночки то болезненно билось, то сжималось с чувством почти физической остроты.
– Сейчас! Сейчас! Сейчас шестушка прибежит за мной… Непременно сейчас! – томилась Южаночка и даже капельки пота выступили на ее похолодевшем лбу.
И точно в подтверждение этих мыслей широко распахнулась классная дверь и звонкий детский голос дежурной шестой, весело крикнул с порога:
– Новенькая! Палтова! К вам пришли. Ступайте в прием!
Ина вскочила… Лицо ее вспыхнуло… Глаза заискрились. Она весь мир, казалось, забыла в эту минуту.
– Дедушка! Дедушка! – вырвалось из ее рта и вдруг она бессильно опустилась, как подкошенная, обратно на скамейку.
– Наказана! Она – наказана! Ей нельзя идти к дедушке! Ее не пустят к нему!
– Только не плачь! Только не плачь! – услышала она в тот же миг трепетный голос Дани у своего уха. – Фальк, как филин глаза выпучила на нас… глядит… Не надо давать торжествовать этой дряни.
– Да! Да! Не надо давать ей торжествовать. Не надо! – точно во сне повторяла Южаночка, а глаза ее взглядом затравленного зверька смотрели в лицо подруги, ничего не понимая в этот миг.
– Палтова! – неожиданно услышала она голос классной дамы, сидевшей на кафедре и о чем-то тихо совещавшейся с Дусей-Надин.
– Поди сюда, Палтова, мне надо сказать тебе два слова…
Точно автомат, машинальным движением, Ина поднялась со своего места и очутилась перед госпожой Вощининой. Глаза Анны Васильевны несколько секунд внимательно всматривались в хорошенькое личико представшей перед ней девочки.
Потом, она проговорила, обращаясь к ней.
– Фрейлейн Бранд, сдавая мне вчера вечером дежурство, просила меня лишить тебя свидания с родными на сегодняшний день. Тебя и Гаврик, не объясняя мне однако причины. Очевидно, фрейлен не успела за недостатком времени сделать это. Прошу тебя чистосердечно рассказать все, в чем ты и Гаврик провинились перед фрейлейн Бранд.
Голос Анны Васильевны звучал строго. Глаза глядели пытливо, не спуская их с лица девочки. А бедная Южаночка чувствовала себя такой несчастной в эту минуту… Ей придется сейчас приносить здесь чистосердечную исповедь в то время, как там, в большой приемной зале ждет дедушка, ее милый, дорогой, дедушка и должно быть волнуется за нее!
И опять непрошенный спазм сжал горло Ины, точно железными тисками, а сердце усиленным темпом забилось в груди. Она хотела говорить и не могла произнести ни слова, только глаза ее, расширенные тоской, смотрели, как зачарованные в самое лицо классной дамы. А минуты бежали одна за другой и уходили в вечность, чтобы никогда не возвращаться обратно. Печальные и вместе с тем драгоценные минуты… Дедушка ждал ее там, в приемной, ее милый, дорогой старичок! Южаночке искренно хотелось провалиться куда-нибудь сквозь землю в это время. Ведь все равно язык не слушался ее, губы беззвучно двигались, не произнося ни звука, слова не шли из горла. И вот послышался легкий шелест камлотового платья и высокая тонкая девочка с двумя толстыми косичками за спиной, с лицом умным и открытым, подошла к кафедре.
– Анна Васильевна, я расскажу вам все, как было дело, – проговорила Маша Ланская и слово за словом она передала наставнице все о злополучной истории, о башмаках.
И Анна Висильевна и Дуся внимательно слушали самую исполнительную, серьезную и правдивую девочку класса, чистосердечно рассказавшую им все, не исключая и поступка Фальк.
Когда Маша закончила свою повесть, госпожа Вощинина протянула руку к лицу Южаночки, приподняла это лицо ладонью за подбородок и глядя в черные, по-прежнему тоскливо расширенные глаза, произнесла тихонько:
– Не надо, надеюсь, тебе говорить, девочка, что вчерашний твой поступок заслуживает строгого наказания, но принимая во внимание твои первые шаги в нашем учебном заведении, непривычную для тебя обстановку и думая, что ты теперь никогда уже не повторишь подобных шалостей, я прощаю тебя. И тебя и Гаврик тоже. Вы можете идти на свидание с родными… Я сама буду отвечать за мою самовольность перед фрейлейн Бранд завтра. Ступайте обе.
– Вы прощены… Я прощаю вас! – запело на десятки сладчайших мелодий в ушах Ины. – Вы прощены! Можете идти на свидание к вашим родным! – звенело и переливалось соловьиной трелью во всем ее ликующем существе.
Ина взвизгнула от радости, запрыгала на месте… Захлопала в ладоши… И, вдруг с размаху кинулась к Анне Васильевне и в один миг осыпала градом горячих поцелуев, ее шею, лицо и руки. Потом также стремительно подскочила к Ланской, чуть не задушила в объятиях последнюю и на ходу крикнув Гаврику:
– Нас простила добрая волшебница! – выскочила в коридор.