Цитаты из книги Манюня

Я прошу вас остановиться на минуту и вспомнить, как это прекрасно – просто дружить.

что вы по мне вдоль и поперек ходите, ищите другие маршруты для променада

— Евгений Петрович Колокольников, — оставшись в очках и плавках, учтиво представился он. — Роза Иосифовна Шац, — буркнула Ба. — О! — заклокотал Колокольников. — Урожденная Шац? — Если вы надеетесь, что я урожденная Иванова, а меня совершенно случайно назвали Розой Иосифовной, то я должна вас сильно разочаровать, — нахмурилась Ба.

-И еще мне Рита из тридцать пятой рассказала секрет, и я который день страдаю, - пригорюнилась Маринка. -Секреты выдавать нельзя, - вздохнули мы. -Да я знаю, вот и страдаю.

...Ни согнуться, ни разогнуться, ни дыхнуть, ни пернуть.

Горы… Вы знаете, горы… Как вам объяснить, что для меня горы…

Горы, они не унижают тебя своим величием и не отворачиваются от тебя, вот ты, а вот горы, и между вами — никого.

Где-то там, внизу, облака — люди — ржавое авто, эге-гей, я частичка космоса, я Божья улыбка, я есмь восторг, посмотрите, люди, в волосах моих запутались звезды, а на ладонях спят рыбы.

- Не будем клясться, - решительно сказала она, -давай так: кто проболтается бабушке, тот говнюк! <...> - Ба, а если бы мы поклялись, а потом не сдержали бы своего слова, что бы тогда с нами случилось? - У вас бы вытекли кишки <...> у вас бы вытекли кишки и всю жизнь мотались между ногами. - Хорошо, что мы просто говнюки, - шепнула я Мане с облегчением.

Это большая разница, какие мысли крутятся у тебя в голове, когда ты занимаешься уборкой. Потому что если, например, тебе надо сейчас полы протереть, а на обед сегодня тушеные овощи или, не дай бог, луковый суп – то это, конечно, большое и даже неподъемное горе. И совсем другое дело, когда ты знаешь, что через две недели тебе улетать! На самолете! В Адлер!!!

Дядя Миша работал инженером, Ба — мамой, бабушкой и домохозяйкой.

Воздух в горах был вкусный и нестерпимо прозрачный, он не давил и не утомлял, он мягко обволакивал и успокаивал. Становилось звонко и легко от беззаботности своего существования, да, становилось звонко и легко.

"Влюбиться можно хоть в кого угодно, потому что сердце само выбирает, кого любить. Идешь ты куда-то, в булочную например, а дорогу медленно переползает червяк. Тебе так и хочется на него наступить, а сердце рррррраз — и влюбляется. И все, до свидания, спокойная жизнь!"

– Про волос длинный, ум короткий не забудь добавить, – не унималась Ба.

– Это уж само собой!

– Нариночка, я тебя не буду смотреть, ты только отцепись с моих брюк, а то мне не в чем будет домой идти!

-Если смыть с тебя всю косметику, глядишь, под ней и обнаружится миловидное личико,- поблагодарила Ба на прощание стюардессу, когда покидала салон самолёта. -Простите?- не поняла стюардесса. -Прощаю,- отрезала Ба

-Ой-ой! - Ба вытаскивала из кармана огромный мужской носовой платок и демонстративно протирала им лицо. - Сына, можно подумать, не этими руками я подмывала твою каку каждый раз, как ты пачкал свои пелёнки! И я таки напомню тебе, что пачкал ты их с такой прытью, словно вся тьма египетская сгустилась в твоих кишках!

– Тебя не завели, а ты уже фортели выкидываешь, Васидис? – удивился дядя Миша.

– Ого, снова в объятиях своего сердечного друга? Ты поплачься ему в капот, он ведь обязательно тебя поймет! А главное – слова поперек не скажет, – Ба никак не унималась, она высунулась в окно своей спальни и жаждала продолжения банкета.

– И поплачу, – огрызнулся дядя Миша, – все вы, бабы, одинаковые.

– Да ну, – хмыкнула Ба, – ты еще скажи, что дуры.

– И скажу! – с вызовом повернулся к ней дядя Миша.

Дядя Миша подоспел, когда спасатели втащили папу на катер и делали ему искусственное дыхание.

Сначала папу рвало водой, а далее он пришел в себя и стал тут же отшучиваться, мол, все это специально придумал, чтобы крепкие мужики ему искусственное дыхание сделали.

- Всё, - говорил он, - пошел я по кривой дорожке, обратного пути мне нет.