Цитаты из книги Экспансия-2

Странное слово «доверие», Похоже на жеребенка, Нарушишь — чревато отмщением, Словно обидел ребенка. Нежное слово «доверие», Только ему доверься, Что-то в нем есть газелье, А грех в газелей целиться. Грозное слово «доверие» — Тавро измены за ложь. Каленым железом по белому, Только так и проймешь! Вечное слово «доверие», Сколько бы ни был казним, Жизнь свою я им меряю — Принцип неотменим. Я в своей жизни часто пил, Смеялся много, пел немало, И если счастья не хватало, То хвастался избытком сил. Я зря собак своих не бил, Друзей любил, врагов дразнил, И когда горе обступало, Судьбу свою я не корил: Пустили в жизнь, так будь с ней мил, Равно приемля свет и жало. Не говори: «Последний раз Я прокачусь сейчас по склону». Не утверждай: «В рассветный час Звезда бесстыдна в небосклоне». Не повторяй ничьих причуд, Чужих словес и предреканий, Весна — пора лесных запруд И обреченных расставаний. Не плотью измеряют радость, Не жизнью отмечают смерть. Ты вправе жить. Не вправе падать. В неискренности круговерть. Упав — восстань! Опрись о лыжу, Взгляни на склона крутизну. Я весел. Вовсе не обижен И в черном вижу белизну. Снег идет, и слава богу, Отдыхаю понемногу, Скоро, видимо, в дорогу, Что ж, наверное, пора. Снег идет, катанья нет, Александр и бересклет, Склон другой, в Николке осень В облаках заметна просинь, Восемь бед, один ответ, Кому страшно, а мне — нет. Ожидание барьера — Звук разорванный холста, Жизнь прошла; не жизнь — химера, Сделанное — полумера, Да, наверное, пора. Долги ль сборы, коль решил? Сам себе давно не мил, Боль в лопатке, лидерал, Срок отпущенный так мал, Холода стоят всю осень, Нет Николки, не та просинь, Восемь бед, один ответ: Бузина и бересклет. До свиданья. Не до встреч. Встану снова. Дайте лечь. Срок — веселью, грусти — мера, Смысл порочного примера, Необъятность бытия И непознанность причины В чем-то наподобье мины, Или таинству огня, Или алогизму слова… Что-то подтолкнуло снова К рассуждениям меня. Есть возраст? Есть. А если «нет»? Отвергни однозначность истин, Тебе сегодня столько лет, Как в Безинги подводных быстрин. Есть возраст? Нет. А если «да»? Но в Безинги бурлит вода, Она умчит тебя туда, Куда не каждому повадно, Но ощущение отрадно: Прозрачна с выси быстрина. Зачем нам всем глаза даны? Чтобы смотреть в них беспрерывно, Все понимая неразрывно, На что владельцы их годны. Зачем всем руки нам даны? Чтоб прикасаться кожей пальцев К щекам случайных постояльцев, Которые нам не верны. Зачем даны всем нам сердца? Лишь только для вращенья крови? … С годами истины суровей И четче облик подлеца. * Когда идешь в крутой вираж И впереди чернеет пропасть, Не вздумай впасть в дурацкий раж. Опорная нога — не лопасть. Когда вошел в крутой вираж И лыжи мчат тебя без спроса И по бокам каменьев осыпь, Грешно поддаться и упасть. Прибегни к мужеству спины, К продолью мышц, к чему угодно. Запомни: спуски не длинны, Они для тренажа удобны. Иди в вираж, иди смелей, Ищи момент врезанья в кручу, Судьба еще готовит бучу Тем, кто весы и водолей. И наконец, опор ноги, Буранный снег под правой лыжей И солнца отблеск сине-рыжий, Но самому себе не лги. Не лги. Иди в другой вираж. Спускайся вниз, чтобы подняться, Не смеешь просто опускаться, Обязан сам с собой сражаться, Чтоб жизнью стал один кураж, Когда смешенье света с темью Несет тебя, как к возрожденью, А в снежной пелене — мираж.

Увидел лицо мамы, «профессора» — так ее звали в деревне, «тетя Оля — профессор», — и стар и мал шли за советом, оттого что сама книгу любила и детям эту страсть сумела передать; услышал ее тихий голос — до последнего часа живет в человеке голос матери, словно «веков связующая нить»: «Сынок, если люди друг к дружке станут тянуться с открытым сердцем, а не со злом за пазухой, если сумеют не только вперед смотреть, но и назад оглядываться, коли смогут не одних себя слушать, но и другим внимать, — беды не будет, а коли не так — горе придет, человек ныне сильный стал, на воздух поднялся и под воду заглянул, на мысль управы нету, одно лишь добро людей связует…»

Все решат часы, а потом будь что будет, нельзя планировать слишком далеко вперед, такое никогда не сбывается, и не потому, что ты плохо планируешь, просто помимо тебя планирует еще два миллиарда людей на земле, пересечения замыслов так неожиданны, несут в себе столько непредвиденного, что самая точная схема может разлететься вдрызг из-за того, что у какого-нибудь неведомого тебе месье Жюля или фрау Анны заболит живот и он или она не позвонят мистеру Рипкину, который должен был принять решение по делу сеньора Альвареса, связанного с сэром Летсби, от которого-то и зависело решение одного из звеньев твоей схемы.

В самые трудные моменты жизни Штирлица спасала книга. Всю жизнь он был благодарен отцу за то, как тот научил его читать; мальчиком уже он приучился растворяться в книге, становясь участником действа; он слушал и видел разговоры героев, думал вместе с ними и засыпал счастливым, зная, что завтра ему предстоит встреча с новыми друзьями, которые, как и он, должны отдохнуть: герои книг тоже устают, ибо они не только вбирают в себя мыслящие взгляды миллионов глаз, но и отдают себя этим читающим миллионам, — таинственно устроен мир, познавать его еще и познавать.

Вы помните, я спрашивал вас, как может быт налажена инфильтрация нацизма в демократическое общество? Теперь вы понимаете, что мой интерес не носит характер абстрактный, дядя бесится с жира, ему скучно, вот он и пустился в рискованное предприятие, желая пощекотать нервы… Я долго ждал, доктор, пока мои друзья дома начнут трясти нацистов, но ведь Круппа освободили от суда… Но ведь Стиннеса освобождают от суда… А ведь именно он отправляет посылки в тюрьму заместителю Гейдриха доктору Висту, который сделал из Дании концлагерь… Но ведь отказались выдать Будапешту доктора Бехера, который сжег полмиллиона венгерских евреев… Но ведь молчат о нацистских активах в Нью-Йорке, о том, что и у меня на родине могут работать филиалы нацистских фирм, созданных на деньги НСДАП после того, как об этом договорились в Страсбурге… Зато очень громко заговорили о том, о чем говорили все эти Бисты и Бехеры во времена Гитлера — о кознях Эйслеров и Брехтов… А это чревато только одним, доктор… Это чревато новой дракой.

Замерев под душем, она думала, почему дети так убеждены в своей правоте, отчего они столь напористы в отстаивании своей правды, только-только были маленькие, слово родителей почитали законом, мама и папа все знают, они самые сильные, справедливые и умные, а наступает пора, минует человек какую-то незримую границу (где проходит? между чем и кем?) и делается совершенно убежден в своей правоте, родителей начинает считать старомодными, трусливыми, да и не такими умными, какими они казались прежде… Если бы можно было уберечь поколения от этой — из века в век повторяющейся — трагедии! Как много сердец не было бы разбито, как много жизней не было бы изломано.

— Что же они молчат? — спросил Роумэн. — Значит, говорить нечего, — улыбнулся Эронимо. — Судя по твоему настроению, тебе было бы приятнее, если бы ничего не случилось. Или я ошибаюсь? — Ошибаешься. Пусть бы случилось то, что должно случиться, но только как можно раньше. — Это бывает в романах Жюля Верна, дорогой Пабло. Его романы сначала были начерчены на листах ватмана, а потом перенесены на страницы рукописи. Это игра, а не романы. Жизнь есть ожидание… Настоящая литература, если она зеркало жизни, — тоже ожидание…