Отзывы о книге Альберт

Обычный русский вечер. На тёмное окно, тихо накрапывают весенние звёзды. За столиком, на кухне, я выпиваю с моим котом Барсиком и… с Толстым. Со смущённым томиком Толстого. Но в голове белочкой вертится мысль: а если уж очень одиноко, можно ли вызвать на спиритическом сеансе, дух Толстого, и выпить с ним? Неужели милый Толстой, став душой и светом, не поймёт трагедии и одиночества моего и не согласится выпить? Если бы я был ангелом, я бы выпил с каким-нибудь одиноким мужчиной в парке. Лучше, конечно, с женщиной. Ещё лучше, с моим смуглым ангелом, с которым я уже не вместе. Но тогда в раю будет скандал.

Апостол Пётр скажет богу: кто!! кто впустил Сашу в рай! Кто его сделал ангелом!? Посмотрите, что теперь делается! Куда рай катится? Ангелы пьют в московском парке с девушками и.. целуют их смуглые ножки! О мой смуглый ангел… твой любимый человек не будет же ревновать тебя.. к ангелу? К тому же, пьяному, падшему, с заплетающимися крыльями..

Если я стану ангелом.. мы сможем быть вместе? У тебя будет идеальное алиби: я — твой ангел хранитель. А значит имею полное право спать в твоей постели. Втроём будем спать, и твой любимый меня даже не увидит! Я даже буду иногда целовать его в плечо.. хочешь? А тебя буду целовать в.. Ах, я уже сейчас, всего после пяти рюмочек текилы, слышу, какой шум поднимет апостол Пётр: о небо! Где это видано, чтобы ангелы целовали женщин в… Тут в раю даже слова такого нет! Саша целует у женщин то, чего нет! Какой срам… Мистика.

На бежевом томике Толстого — фотография смуглого ангела, на пляже, в чудесном чеширском чёрном купальничке. Я высыпаю на животик смуглого ангела — соль, и ласково слизываю её, после глотка текилы. Перед этим, я чокнулся с томиком Толстого и с удивлённым носиком Барсика. Насыпал дорожку валерьянки, на животик смуглого ангела, и Барсик нежно слизал её, с грацией заправского колумбийца. Хорошо сидим — прошептал кто-то из нас: Я? Толстой? Барсик?

Рассказ Толстого меня очаровал. С такими рассказами хорошо пить и тосковать о любимой, если не с кем выпить. Прости, Лев Николаевич, но что есть, то есть. Я просто обожаю такие рассказы. Это рассказы-лунатики, они очень редкие в искусстве. Почему? Потому что в них, автор, на миг как бы преодолевает свою судьбу и парит над ней, как герои Шагала, пролетающие над Москвой (трезвыми!).

В этом рассказе, Толстой, чуточку умирает, как Толстой. Он — больше Лермонтов и Достоевский тут. Замечали, в иные моменты судьбы, мы — не мы, словно бы мы вдруг оказались на другой планете, где вес нашей судьбы  — иной, более лёгкий и элегантный? И мы счастливы, как не в себя. Мы даже думаем в такие моменты: я — Пушкин! Я — ласточка! Я — счастливая мадагаскарская травка! - Саша.. вот тебя торкнуло после первого нашего поцелуя. А кем ты будешь.. если я позволю чуточку больше? (ласково вспоминает наш первый поцелуй, белочка у меня в голове, ласкаясь к щеке своей карей, пушистой тёплой мордочкой: ты ведь белочка? Ты точно, белочка?)

Это было тяжёлое время. Шёл 1857 г. Толстой переживал очередной экзистенциальный кризис, но ясной поляны ещё не было и уходить было некуда, и не от кого, и потому Толстой стал уходить в искусство  — как в запой, как.. в Нарнию. Не мораль, не бог, сияли для души Толстого и манили в небеса, но — красота искусства, которая сама по себе, есть — бог, красота, которая должна спасти мир. В это время, Толстой был словно с бескожей душой: он мог рыдать, над стихом Пушкина, или над красотой лунной сонаты Бетховена.

Именно в это время, Толстой встретил… ангела. Вы подумали о прекрасной смуглой женщине, с чудесными каштановыми волосами и удивительными глазами, чуточку разного цвета? К сожалению, нет. Толстой встретил странного и необычного человека: скрипача и.. пьяницу. Это был один человек, а не два. Звали его — Георг Кизеветтер. В моём томике, в комментариях, дана маленькая выдержка из дневника Толстого этой поры: встретил удивительного человека, Гениальный юродивый.. музыкант. И ещё пару выдержек из дневника.

Ну, думаю я, это советские комментарии. У Толстого в дневнике, должно быть что-то более интересное. Полез в дневник Толстого. Пошёл, точнее. Ибо к этому времени я был ещё восхитительно трезв, и не кувыркался ещё с Барсиком, по полу, тоскуя по смуглому ангелу.

И не прогадал! У Толстого, в рассказе, гг встретил гениального скрипача, на светском рауте у одной очаровательной дамы. А что же было у Толстого на самом деле? Прелесть! Толстой пишет: «был у такой-то дамы в гостях. Слушал, как играла на рояле. Скукота и пошлость. Махнул в бордель..» Вот где, оказывается, можно встретить ангелов!! Правда, в мужском облике и со скрипкой: но разве скрипка, не символ крыла? Одно крыло…

Толстой читал своего Альберта — Некрасову и Тургеневу. Обоим не понравилось. С Некрасовым всё просто: это верный признак (иногда), в чём отличие беллетриста от гения. Но Тургенев! Как он мог холодно отнестись к этому дивному рассказу Толстого? Очень просто: ревность и.. что-то личное. Дело в том, что рассказ Толстого, во многом похож на гениальный рассказ Тургенева из Записок охотника — Певцы, которым восхищался Джойс. да-да, тот самый король модернизма.

Хотя, тут как у Набокова: он тоже «бунтовал», когда заходили на его территорию, и потому уничтожал таких гениев, как Достоевский и Бальзак, которые по сути — плоть от плоти его. Самого Толстого, шатало, как пьяного морячка в девятибальный шторм.. на берегу: земля ходила ходуном: то ему нравился рассказ, то нет.

Тогда же, он совершил свою первую поездку в Европу, и там дописывал рассказ. Там он впервые увидел казнь человека. И.. надо же, после этого он перечитал свой рассказ и записал в дневнике: а всё-таки хорошо! Вернулся в Россию. Снова плохо. Прям целые любовные качели с рассказом. То люблю, то не люблю. Смуглый ангел.. может ты в прошлой жизни был Толстым? А я.. твоим Альбертом. Ну ладно, ладно, можем поменяться, если не хочешь быть Толстым. Хочешь быть.. скрипкой?

Это такие эротические утончённые ролевые игры для эстетов: ты Толстой, я… Твоя Ясная поляна, прости господи. Я — поезд, ты — Толстой. Ладно, ладно, я могу быть Толстым, а ты — поездом. Согласен, звучит не очень заманчиво, для прекрасной девушки особенно. Давай, я буду скрипкой, а ты — Альбертом? Давай.. ты будешь скрипкой, а я — смычком? Мы будем.. музыкой.

Итак, герой рассказа — Дмитрий, встречает на рауте у знакомой, пропащего человека, который наведался туда и которого впускали туда, как диковинного зверька: он гениально играл на скрипке. Понравилось описание скрипача, уж слишком часто Толстой упоминает его худобу и неряшливость, почти что «косточки живые». Мне напомнило это описание.. Дон Кихота. А у каждого рыцаря печального образа, есть своя Дульсинея, и свой грозный тёмный рыцарь: не важно, это мир, мораль, толпа или что-то ещё.

Словно в сказке, скрипач заиграл свою музыку и размалёванные лица на рауте, словно бы окунулись на миг — в небо. Кто-то вспомнил своё детство, кто-то — первую любовь. Кто-то, смуглого ангела. Слёзы выступили на глазах… Примечательно, что у скрипача — выступил пот, а не слёзы, и жилы вздулись на челе, как.. терновый венец. Впрочем, это уже моя фантазия.

Толстой очень тонок в деталях. Почти грация мотылька. Мы часто привыкли касаться искусства, грубо, всей ладонью, как неандертальцы, как и Некрасов хотел коснуться.. сжав ручищами, что то политическое, полезное, яркое, эдакое.. и красота — умирает от такого касания. Нет, порой касаться красоты, нужно так, словно в первый раз целуешь смуглого ангела, ну, вообще, девушку: очень нежно, сначала целуя, как бы перстами, её лицо, и дыханием тёплым, целуя. Вот так и я поцеловался с Толстым, помнишь ли ты это, смуглый ангел? Тьфу ты.. так я поцеловался с тобой, моя московская красавица, помнишь ли тот апрель? Наш апрель.. Пианист, который аккомпанировал скрипачу, один раз сфальшивил, и на лице скрипача отразилась почти физическая боль.

Чудесный момент: жизнь души и красоты, не менее телесна и бытийна. Эту тайну знают влюблённые, когда ложь или неверие в их любовь, чувства — не просто ранят, но могут убить. Так порой любовники красоты, переживают до боли, когда кто-то фальшивит и словно бы насилует красоту, увеча мелодию произведения, неправильным и эгоистичным пониманием. Иной раз прочтёшь рецензию какую-нибудь, и хочется застрелиться, ей богу. И даже выпить хочется. С Толстым или Достоевским. Да и с Барсиком, не плохо пьётся.

Толстой изумительно показал этот образ рая Христова, на простом рауте, когда все люди как бы просияли нравственно и готовы были любить друг друга и весь мир. Нечто подобное произошло на открытии Пушкинского памятника в Москве, где Достоевский читал свою легендарную пушкинскую речь (о всемирной отзывчивости русской души), и в зале сидел Тургенев, враждебно настроенный против него, и другие «противники». Но после музыки правды, все словно были погружены в туман красоты и рая чувств, слёзы выступили на глазах и Тургенев первый бросился обнимать Достоевского, целовать его и.. и…

Когда Тургенев пришёл домой, то стал метать громы и молнии: морок красоты прошёл и ему стало стыдно, как алкоголику, за свою выходку, и вновь в душе проснулась неприязнь к Достоевскому. Кстати, интересный момент, напомнивший мне эту Пушкинскую речь Достоевского: когда музыкант окончил игру, все.. все люди, очнувшись от неба в себе, — взбунтовались против красоты, не захотев перейти на её сторону, захотев остаться только людьми, не желая чувствовать и жить — дальше «человеческого», словно бы это мгновенное пробуждение от красоты, на миг обнажило их человеческие рыла, и они ужаснулись им и как дети и звери,  — обиделись, и тем больше прильнули к «человеческому».

Толстой чудесно пишет, как во время выступления, фигура скрипача словно бы вырастала.. Ах, если бы можно было поставить рассказ в театре, чудесно было бы сделать так, что тень скрипача, вырастала бы в прекрасного ангела, и тень скрипки была бы похожа на крыло.. И ещё один тонкий момент, которые многие могут пропустить. Это как в жизни: положи две яркие вещи рядом, и все увидят их дивное сродство. А положи эти же вещи в разных углах одной комнаты — и их там не заметят 1000 лет.

На расстоянии 3 страничек, сверкнули две дивные и сродные мысли: люди на рауте, слушая музыканта, словно бы пробудились от своего животного сна жизни, к чему-то небесному. А после раута, уставший и уже «хряпнувший» музыкант, лёжа на диване, напротив, словно бы погружался в дивный сон красоты, и сама музыка для него была таким нежным и небесным сном. Два сна… но какие разные! Неужели нужно сначала проснуться от лживого сна, чтобы ощутить сладость иного, небесного? И не потому ли мы их так часто путаем?

Разумеется, князь Дмитрий (сам Толстой, по сути), сжалился над несчастным опустившимся музыкантом и захотел ему… причинить — добро. Взять его к себе. Отмыть, отогреть, наставить на путь истинный. Вечный мотив, но как разно всегда он сияет! Как первый поцелуй, как первая сирень, как носик смуглого ангела, после сморкания.. Не носик — а сирень. Такой носик хочется целовать снова и снова. Простите, замечтался.

Толстой словно бы написал экзистенциальный и невыносимо нежный рассказ не столько о творческом человеке, а о любви как таковой. Ибо что есть любовь — как не вечная музыка неба, пробуждающаяся в нашем.. отверженном и падшем сердце? Но разве можно любовь — посадить в клетку? Перевоспитать.. на человеческий лад? И ладно бы человека перевоспитать, это вечный бред нашей жизни. Хотя ради любимого человека, мы сами, не ведая того, как и полагается в вечной любви, нежно умираем и.. превращаемся в музыку. Большинство психологов этого не поймут: будь собой! Плюнь на то, чем тебя хотят видеть и сделать! Люби себя!

Нет, господа. В подлинной любви — сердце дышит музыкой неба, и мы, нежно умирая для себя, невзначай, словно в реинкарнации альденте, превращаемся чуточку — в ласточку, в травку, в сирень после дождя и тёплый дождь, лишь бы перестать быть этим неповоротливым и эгоистичным монстром — человеком, который только и может, что любить себя, и жить не дальше обид, сомнений, страхов, эго.. В любви — мы превращаемся в музыку, в которой нет греха, стыда и сомнений.

Грустные моменты в рассказе, когда князь Дмитрий, наслаждаясь своей добродетелью, пытался исправить музыканта, облагородить его. Не давал ему пить, подсовывал ему книжечки умные: Евангелие, каких-то философов, от которых хочется не то спать, не то уйти в запой. В какой-то миг мне показалось, что образ скрипача  — это аленький цветочек, который безбожно сорвали, вырвали его из родной среды, и теперь он благополучно умирает.. в комфорте «человеческого».

Наверно так ангелы смотрят на маразм людей в любви: душа умирает без любимого, истекает кровью.. а ей говорят с умным видом: хочешь, мороженое? На, возьми карандашик цветной! (на языке жизни: люби себя и забудь о былом, всё наладится. Вон, прекрасная девушка, смотри, познакомить с ней? А хочешь, пойдём к психологу?) М-да.. человек умирает, запястья истекают кровью, как сирень — красотой, как скрипка — мелодией, а человека тащат «в зоопарк».

Иной раз и правда, кажется, что любовь — это эмигрантка в этом мире, она рождена на звёздах, и ей душно среди людей и чудовищ этого мира, которые для Земного — не чудовища: мораль, обиды, сомнения, норма, сытость души. Всё это, как токсичная атмосфера далёкой планеты — убивает любовь и красоту! Когда читал рассказ, реально казалось, что князь Дмитрий, взял себе в дом — ангела, и не понял этого. Пичкал его земной пищей, земной отравой — моралью и добротой, и дивился, как искренний идиот: почему же ангел.. умирает?

Честно, не понимаю, почему Тургеневу не понравился рассказ. В нём столько бездн.. чисто тургеневских. Про Лермонтова и не говорю. Если бы Лермонтов прожил больше — он бы написал именно такой рассказ. Толстой потом отойдёт от этой музыки неба, будет стыдиться её, ибо тут, чисто по лермонтовски, толпе и миру сытому, противопоставляется Личность, уникальная и чуточку демоническая, в хорошем смысле, ибо она не хочет быть — нормальным, человеком. Потому что душе и любви — тесно и гибельно в «человеческом». А Толстой потом будет стыдиться этих своих мыслей.. вполне «толерантно», размазывая уникальность души, до опрощения: будь простым и как все.

Это хорошо, но это лишь одна сторона истины. И ещё вопрос — где бОльшая. Так можно и правду и красоту распять, как в современном либеральном мире, где опростились до апокалиптичных теней: бог равен человеку, а красота — уродству и пошлости. Нет ни мужского, ни женского.. всё равно и все равны, все — человеки. Нет-с. Без стержневого света вечной мелодии, основной, в душе и в жизни — вся жизнь и Человечность — уродуются и впадают в сон животный, от которого как раз и пробуждал скрипач.

Потрясающий разговор произошёл дома у князя, с пьяненьким скрипачом, напомнившим мне диалог Ивана Карамазова.. с Алёшей. Князь — он добрый, милый, но — тупой, как и полагается быть человеку. Мы же не оскорбляем дерево, говоря — оно твёрдое. Так и человек — тупой, по природе. Это его природное качество. Лишь в любви и вдохновении, душа как бы преодолевает «человеческое». Словно ракета — притяжение земного. Дмитрий говорит скрипачу о современных музыкантах. Они для него — пошляки. Не Моцарты, в общем. (что забавно, ибо Беллини, для нас — классик, а для Толстого и Дмитрия — пошлость. Это ракурс человеческого и морали: ракурс идиотизма и моды, тоталитарного принижения и деления).

Так вот, чудесный эпизод в этом ракурсе. Пьяненький скрипач, говорит о ком-то: а как зовут вон того, что танцевал и меня ещё задел и я упал? Он славный.. А князь Дмитрий: кто, славный? Он то? Да пустой малый! Пошляк! Удивительно. Словно инопланетянин общается с человеком, но инопланетянин видит в 5 измерениях. Он показывает на пыльную травку и говорит, например: красота. Как Музыка Дебюсси. И человек, хлопая ушами, изумился бы: кто? Травка вон та, пыльная, как музыка Дебюсси? Да вы с какой планеты, товарищ? Вы не алкаш, часом?

Это грустно. Вот проходит толпа в музей, как стадо на водопой, и проходит мимо вон той старушки в парке, которая словно бы сошла с полотен Рембрандта, или мимо озябшей веточки сирени. А поэт или влюблённый подойдёт, поцелует её.. и сирень зацветёт в сердце или в стихе. Поразительно. То есть, пьяный скрипач, без Евангелия и умных до одури, книг по философии, увидел в «пошлом малом», его небесный лик, а умный и самодовольный князь, со своей земной моралью и добром — увидел в нём.. кого? своё зеркало? Себя? Пошлость… Словно рай Христов, — вне «морали» и человеческого. — В любви и в музыке, как высшем состоянии любви: в начале было Слово? А может.. музыка?

Да не в пьянстве дело. Это символ, что скрипач умирал без выпивки, как аленький цветочек, без Настеньки, или я — без носика смуглого, московского ангела. Это лишь символ — русское дуенде, вихревой танец огня и тьмы в нас: преодоление «земного и человеческого». Можно вспомнить много гениев, которые пили: По, Хемингуэй, Платонов, Блок, Ремарк, Есенин, Ольга Берггольц. Забавный случай был со Стейнбеком, когда он после войны приехал в Россию. Прошёл пройтись по Москве. Один. Наклюкался с русскими алкашами. Уснул на лавочке, накрывшись газеткой, как крылом.

Разбудил  — полицейский. А тот — ни на русском, ни на английском, лыка не вяжет. Ангел, в общем. На сложном наречии марсианско-русско-английского, Стейнбек объяснил, что он — американский писатель. Друг России. И что вы думаете? Полицейский принял его.. за Хемингуэя! И даже выпил с Хемингуэем. Стейнбек обиделся. Только в России можно, «нажраться», уснуть на лавочке — Стейнбеком, а проснуться — Хемингуэем.

Это ведь тоже, символ. По разному люди пьют, и любят. То, как пьёт условный Вася из соседнего подъезда, и Платонов или Блок — это бесконечно разные вещи. Такие же разные, как слово — Люблю, срывающееся с уст Петрарки, или пошляка, который хочет затащить девушку в постель. Буковски хорошо сказал: алкоголь, это как самоубийство. Можно умереть несколько раз в день, и воскреснуть. Я за свою жизнь — продолжает мысль Буковски — умирал и воскресал — 10 000 раз! Это как прожить несколько жизней. Это как.. внутреннее кровотечение реинкарнации — продолжаю уже я, робко чокаясь рюмкой с носиком Барсика.

Кого хотел вылечить князь? Ангела? От крыльев? Не в алкоголе ведь дело! Алкоголь, это такой же излом крыла, как эпилепсия Достоевского, или астигматизм у Эль Греко, или панический страх у Кафки: вылечи их от этого, и они — перестанут творить гениальное. Станут — нормальными. Человеками. Вы знали, что Толстой — великий романтик? Я не удивлюсь, что в этом рассказе, он нечаянно вызвал дух Лермонтова. К этому рассказу, можно приходить как на могилку, где захоронен дивный Ангел: Толстой, которого мы потеряли, который стал другим Толстым, дивным, суровым.. но другим.

Знаете причину того, почему музыкант так.. пал, как ангел? Разумеется, причина — в женщине. Музыкант любил одну смуглую женщину, с изумительными глазами, чуточку разного цвета. Когда он ещё был «человеком» и был в кругу людей, он играл со сцены для неё..  для неё одной, а она смотрела на него и изредка улыбалась ему. Он не смел к ней подойти. Она переговаривалась.. как Татьяна Ларина — с генералом, который сидел с ней рядом.

И вот однажды.. музыкант, со сцены, сошёл с зал. Как лунатик. Словно сама красота женщины, смуглого ангела — была музыкой. Да, он подошёл к ней и поцеловал её руку.. А в то время, это было так же развратно, как поцеловать у женщины — колени, на людях. Или самое эрогенное место у женщин — носик (я так думал в детстве).

Это был конец для музыканта. Но.. начало для ангела. И вот тут проявился лермонтовский романтизм Толстого. Музыканту не было где жить, и он по ночам приходил в консерваторию и.. спал, сворачивался клубочком, знаете где? Ах.. у того милого кресла, где сидел московский смуглый ангел! Разве это не романтично?

Я не романтик… но и мне есть, что вспомнить. О мой смуглый ангел.. ты ведь не знаешь об этом, о моём странном лунатизме. Это ведь не романтично, купить билет на самолёт до Москвы, лишь для того, чтобы ночью, подняться к тебе на 23 этаж, с цветком розы, нежно провести розой по двери, и поцеловать твою милую дверь? Разумеется, я не оставлял розу под дверью, чтобы не смущать того, кого ты любишь, и кто утром открыл бы дверь.

Пролететь почти 1000 км, чтобы просто поцеловать дверь любимой женщины.. разве это не музыка любви? Присмотрись, по центру, на уровне твоих милых бёдер... и ты увидишь, призрак бабочки на двери — след моего поцелуя: да, я встал на колени перед твоей милой дверью и поцеловал её.. Я не романтик, я просто люблю тебя, неземную, так.. как мужчины боятся любить, в этом глупом мире.

Концовка рассказа, у многих читателей вызовет дрожь в сердце. Тут уже чистый Достоевский. Словно бы произошла, наконец-таки, встреча Толстого и Достоевского. Интересно, знал ли Толстой биографию китайского поэта Ли Бо? Как он влюбился в луну, в её отражение в реке и прыгнул в воду, желая её обнять и утонул? В парадигме рассказа, Толстой словно бы попытался слить, платоновскую идею красоты, с телесной красотой. Дульсинею Дон Кихота, и — Альдонсу (только тсс! для гурманов прекрасного: имя героя — Альберт, это некое эхо образа Альдонсы, грубой крестьянки из Дон Кихота).

Во всяком случае, это вечный путь влюблённых и поэтов: красоту и любимого человека, с которыми ты в разлуке, можно обнять не в этом мире: в мире искусства или.. в смерти. И в этом смысле, это самый экзистенциальный рассказ Толстого: в нём нет привычного хеппиэнда, христианской награды за мученичество и приверженность высшей правды: ты — изгой и в этом мире и — в Том. Это же чистое рыцарство, как у Пушкина, в его стихе «Жил на свете рыцарь бедный», который так любил князь Мышкин: это почти юродивый рыцарь, который опьянён.. не важно, красотой, водкой, любовью: главное, что он до конца верен своей возлюбленной — Красоте, а не этому безумному и глупому миру, с его идеалами сытой морали и «нормы».

Я бы даже сказал, что рассказ Толстого — это метафизический выход из лживого лабиринта пушкинской парадигмы: «Но я другому отдана, и буду век ему верна». Толстой как бы говорит: ты жена другому в Этой жизни, а я тебе — в Вечности. Мы снова вместе, ты, и твоя неземная красота — в музыке. Может даже Толстой и удивился бы, что он «так» говорит.

Всё, не могу больше писать. Больно.. Барсик, где твой носик? Давай чокнемся с тобой.. За смуглого ангела! За самый прекрасный носик в Москве! За самую прекрасную музыку в моей жизни, которой я останусь верен, во веки веков, даже если умру и стану в другой жизни — пегим котёнком или ласковым дождём, целующего милые плечи московского ангела, в апрельском парке. А сегодня я стану.. музыкой. Хочешь? Для одной тебя. Стану мелодией Blank & Jones — Desire (instrumental). Ведь музыка может проникнуть в женщину так.. как ни один мужчина: нежнее нежного. Навсегда. Даже если у неё есть.. другой. Даже если он находится.. в той же комнате.

Для меня рассказ «Альберт» больше не про болеющего алкогольной зависимостью музыканта, а даже про музыку. Пока читала, у меня какая-то гениальная музыка играла внутри. Ранее мне запала в душу фраза героя фильма Мухина «Любить по-русски», которого играет Евгений Матвеев: «Люди пьют от тоски, а я от обиды...». Причины попасть в эту зависимость у всех разные: тоска, обида, одиночество, отсутствие любви, потеря человека, нежелание жить, желание жить, но организм так уже измотан, что сил нет выйти из этого. Мое мнение, причин масса. Но при любой зависимости, если человек сам не хочет из этого выбраться, тащить его очень тяжело. Делесов, один из главных героев, пытается помочь страдающему зависимостью музыканту Альберту. Но тот и играет гениально только под дозой алкоголя. Почему же творческие натуры часто зависимы от этого? Они более чувствительны, склонны к рефлексии, остро переживают неудачи. Одиночество: человек — «талантище», но его мало кто понимает, тяжело «просто жить». Стрессы, эмоциональные нагрузки, выгорание. Вот такие мои предположения. Толстой через образ Альберта показал глобальный порок — огромную проблему, актуальную и в наше время.

Рассказ "Альберт" я выделяю на огромном разнообразном массиве творчества Льва Николаевича Толстого, как один из самых оригинальных (он ранний), где автор, скорее всего невольно, затронул тему, имеющую кучу неоднозначных трактовок. Конечно, сделано все это истинно по-толстовски, так, что возможно только недоумевать происходящему, но в части того, что главным героем движет исключительно определенное нравственное чувство, здесь писатель вполне узнаваем.

Впрочем, тот, от чьего имени идет повествование, фактически на роль главного героя не совсем годится, ибо им является Альберт - гениальный по сюжету музыкант, чей талант раскрывается только тогда, когда он вусмерть пьян. Таким образом автор посвятил рассказ всем творческим людям, ловящим за хвост музу, вернее даже, творчеству в целом. Толстому не только удалось затронуть порочную составляющую искусства, тему, столь любимую многими литературными классиками, но и возвести ее в прямую зависимость. Помните все эти многочисленные произведения по поводу "продам душу дьяволу, но стану великим музыкантом". Теоретически все это выглядит довольно смешно, но нельзя забывать, что перед нами Лев Николаевич, его трепетные и своеобразные герои, ужасающий эффект от его рассказов, когда хочется рвать волосы от досады, сдать кредитную карточку назад и уйти в праведники.

Рассказ небольшой по объему, но очень выразительный. Поучительный момент (а он у Толстого врожденный), который писатель часто доводил до дикой педагогики в дальнейшем, но сейчас еще не набрал должного весу, в данном случае я не оценил (хотя обычно я его всегда вижу, пусть и не беспокоюсь по этому поводу). Вообще, личность Льва Николаевича широка и необъятна, в этой части довольно типична. Как любая структура, как какой-нибудь Кант, Толстой очень любил обобщать, измерять всех собственной единой линейкой, создавать некие алгоритмы. Может потому и в случае с "Альбертом" его рассказ завис в воздухе, хотя кажется предельно ясным, но проблема получилась интересной и неоднозначной.

Очень характерна в этом отношении статья Льва Николаевича о Мопассане, которого он предлагал излечить от аморальности методом ежедневного театрального взывания к его совести. Если посмотреть на многочисленные отзывы на новеллы Мопассана, то там действительно кое-кто имеет суждения по этому поводу, хотя первое впечатление о великом французском авторе совершенно иное. Где мораль и где Мопассан. Но, как это ни парадоксально, если удариться в иную крайность, что я делал не раз, то за глумлением и издевательством над косностью, мещанством и обывательскими страхами граждан, которых у Мопассана в избытке, действительно скрывается нечто большее.

Все это я, собственно, к тому, что масштабы личности автора, как это ясно демонстрирует рассказ "Альберт", порою настолько огромны, что невольной проблематикой часто может затронуть кого угодно. Это при том, что все мы в этом мире очень разные. Достается, как говорится, и нашим, и вашим, а писатель становится бессмертным, ибо его хорошо принимают и здесь, не напоминая ему ежеминутно о фактическом его месте прописки.

На тему же, обозначенную в названии, можно говорить бесконечно. Я не стану давать собственных трактовок, ибо ни к чему загромождать подобное субъективными определениями. Практика показывает, что дьявольское, в какой-то его части, для определенной религиозной конфессии является божественным. Поэтому не может быть и применимых абсолютно ко всем понятий бога и дьявола. То есть - вопрос этот исключительно личный, ибо в итоге четких границ между богом и дьяволом нет.

Рассказ мощный. Он будоражит и заставляет задуматься. Да, чего там, он громаден, необуздан и дик. Один из лучших, на мой взгляд, у Льва Николаевича Толстого. Покупайте наших (здесь могла быть ваша реклама).

Можно ли сделать талантливого человека успешным против его желания, особенно если его душа пребывает в другом мире, а в приличном обществе он чувствует себя, как в тюрьме (если не затуманит мозги алкоголем)? К сожалению, гении с ранимой душой, противоречивым характером и одержимостью чем-нибудь таким, чего невозможно добиться «здесь и сейчас», часто впадают в безумие, и остается только жалеть о загубленном напрасно даре. Об этом рассказ Л. Толстого «Альберт», написанный по действительным событиям, случившимся в жизни самого автора. Дворянин Делесов (в чертах характера которого можно угадать Л. Толстого) на одном из петербургских праздников встретил опустившегося, истощенного, неопрятно одетого скрипача ( служанка охарактеризовала его как помешанного музыканта из театра), который поразил его удивительной одаренностью и чувством гармонии. С выражением страстного внимания прислушиваясь к звукам скрипки, он не оставил равнодушным к своей игре ни одного из многочисленных гостей… "Звуки темы свободно, изящно полились… каким -то неожиданно -ясным и успокоительным светом вдруг озаряя внутренний мир каждого слушателя". Делесов, на которого игра Альберта (так звали скрипача) произвел неизгладимое впечатление, пригласил его к себе, решив создать для одаренного музыканта достойное его таланта существование. Но столкнулся с тем, что пребывание в уютной квартире на всем готовом для Альберта, человека с нарушенной психикой, стало пыткой. "Куда мне браться других исправлять, когда только дай Бог с самим собой сладить",- огорченно думает Делесов. А музыкант в припадке безумия убегает из дома «благодетеля». Полузамерзшего, его находят у дверей бальной залы. И надо думать, что и другая попытка спасти его закончится тем же самым. Человек, своим искусством облагораживающий жизнь людей, заставляющий их плакать и смеяться под звуки своей скрипки, сам балансирует на краю гибели. И только под влиянием алкоголя он творит чудеса, и чувствует себя по-настоящему живым и счастливым. Что это - миссия или проклятие: безумие и талант? Как тут не вспомнить строки Пушкина: "Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…молчит его святая лира; душа вкушает хладный сон, и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он"...

Прочитала небольшую повесть Льва Николаевича “Альберт”. Про маленького жалкого духом и слабого волей человека, скованного пороком пьянства. Будет он обязательно обманывать, воровать и заискивать, чтобы добраться до “графина”. Обычная же, вечная история. Рецепт, которой прост до невозможности: расписаться в своей слабости и с редкими приступами угрызения совести иметь полное право ей отдаваться. Ах, да. Не забудем про безответную любовь. И вот уже можно в полном праве сходить с ума. От белой ли горячки, или от тонкой душевной организации. Тут уже сложно отделить одно от другого. Да, мало ли пьяниц на свете? – спросите вы. Всех не упомнишь, да, – согласится Лев Николаевич и вздохнет. Жалко! Но вот Альберта может и вдвойне “жальче”. Он гениальный музыкант, который умеет своей виртуозной игрой на скрипке разбудить самое прекрасное в душе публики. Магия чистой безупречной мелодии, уничтожающей на миг суету пустой жизни, подвластна Альберту. Он сам с каждой нотой вырастает все выше и выше. Гений его заполняет все пространство в этот момент. А дальше. Мелодия затихает. И туман очарования медленно, но рассеивается. Публика возвращается с небес на землю, и Альберт уменьшается на глазах. Он все тот же, в несвежем белье, безумный, неуклюжий пьяница. Интересные вопросы поднимает Лев Николаевич. Как уживается гений и его безмерный талант в ничтожной душе, неспособной бороться с пороком? Кто виноват, что гений “запил”? Проскользнуло что-то там такое у Толстого, намеком кивающее на общество, которое косвенную вину имеет в таком исходе. А может мне и показалось. Или пресловутая “тонкая душевная организация” идет в комплекте с огромным талантом? Имеем ли мы право, очарованные гением, пытаться спасти или исправить пороки его? Да, и, главное, по повестке текущего дня – отделим ли талант и его гениальное наследие от небезупречной личности “автора”? Культура отмены обязывает срочно разобраться в этих вопросах. Да и сам Лев Николаевич сейчас частенько бывает бит. В вину ему ставят Софью Андреевну и ее несчастную женскую долю. Да и много чего еще другого. А Киплинг, а Экзюпери? Но не буду. Куда ни пойдем, в какую сферу искусства ни ткнем, везде увидим ни один десяток примеров несовершенства человеческой натуры. Вопросы есть. Ответов нет.

Такая обычная вроде бы история, грустная, но обычная. Вечная тяжба между талантом и алкоголем (или какой-нибудь другой пагубной зависимостью). Порой мне кажется, что здесь талант во всем его несовершенстве просто неотделим от зависимости. Без алкоголя Альберт, главный герой рассказа Толстого, не может играть, не может жить, будто самим собой не является. Зато, выпив, он творит со своей скрипкой такую музыку, которую слушать, должно быть, хотели бы сами Боги. Спасти его от алкоголя значит спасти его и от собственного таланта. Иначе просто не получается. Так что же делать? Продолжать наблюдать, как он убивает себя в горячке игры и огне спиртного? Все осложняется тем, что он, Альберт, не хочет иной участи. А как спасти того, кто не хочет спасения? Мне кажется, никак.

Музыканты - люди, конечно, святые, но и странные. Особенно музыканты-алкоголики. Примерно таким и предстает перед читателем Альберт: застенчивый, но жутко талантливый артист (в хорошем смысле этого слова), абсолютно нищий, зато повернутый на музыке и какой-то местной даме. А еще Альберт впадает в меланхолию без алкоголя в качестве допинга: музыка не играется, разговор не клеится...В общем довольно интересный образ нарисовался. Я ожидала закономерного для русской литературы трагического конца рассказа, но нет, Л.Н. добрый, все будут живы.

Не даром говорят, что нельзя помочь человеку исправиться, если он сам этого не хочет.

Лев Николаевич очень хорошо чувствовал силу музыки и ценил людей, которые ее создают. Ещё он понимал, что вдвойне приятно не просто слушать, но и видеть: движения тела, преобразившееся лицо, блеск глаз, внутренний огонь..

Из состояния скуки, шумного рассеяния и душевного сна, в котором находились эти люди, они вдруг незаметно перенесены были в совершенно другой, забытый ими мир.

Сюжет кратко Проникнувшись талантливым, но пьяным и не самого чистого вида музыкантом-скрипачом, барин решает, что тому несомненно нужна помощь и что он то сможет ему помочь. По крайней мере, попытается.

Кстати, я нашла у Толстого несостыковку в описании персонажа. Почему Делесов, который барин, у него в начале представлен как "молодой человек", а уже буквально через пару страниц - как "немолодой, усталый от жизни, изнуренный"? Но ладно, это не суть и не главное.

Альберт, как и большинство артистов, довольно самовлюблен, но с ранимой душой: что-то случилось у него в прошлом, что немножко повредило его рассудок и от чего он одичал и не может спокойно ощущать себя трезвым. Пьяненький же Альберт очарователен: всех любит, болтлив, всем восхищается.

— Ну, а одел ты его? – перебил барин. — Как же-с; я ему вашу ночную рубашку дал и свое пальто ему надел. Этакому человеку можно помогать, точно, милый человек.

Вот только другие пока не знают, что будет с Альбертом, когда он протрезвеет.

На первый взгляд вся ситуация в общем напоминает мне попытку приручить симпатичную, но дикую зверушку, которая сама по себе и приручаться не намерена.

Делесов ходит на работу, как и все порядочные люди. Не женат. Несомненно одинок. Он, конечно же, хотел помочь Альберту, чтобы казаться хорошим и благородным в глазах общества. Но и не только из-за этого. Ему хотелось заиметь друга для приятного общения, ему хотелось родственную душу. Делесов уже почти влюблен в Альберта: в его талант, речь, даже манеры. Но, как это часто бывает, любовь не может быть полностью взаимной.

Делесов посмотрел в глаза Альберта и вдруг снова почувствовал себя во власти его улыбки. Ему перестало хотеться спать, он забыл о своей обязанности быть строгим, ему захотелось, напротив, веселиться, слушать музыку и хоть до утра дружески болтать с Альбертом.

Правда, когда Альберт протрезвел, между мужчинами повисла неловкость.

— Что, вы обедали, господин Альберт? – спросил Делесов. Альберт сделал утвердительный знак головой и, взглянув в лицо Делесова, испуганно опустил глаза.

Что это? Мужская непокорность? Страх общаться с человеком, с которым на пьяную голову был откровенен? Или неужели все пьяницы настолько безнадежны? Хотя, в случае музыканта его ещё можно простить за талант. Хотя, бесспорно, грустно, что талант его проявляется только после выпивки. А сколько пьяниц просто выбирают валяться в подворотне и все равно требуют к себе при этом уважения. Конечно, выясняется, что музыкант имеет за собой грешки, но помнит и переживает в настоящее время про них только он сам.

А главное, сам для себя и шагу не хочет сделать. <...> И что с ним делается теперь? О чем он думает и грустит? Грустит о разврате, из которого я его вырвал? Об унижении, в котором он был? О нищете, от которой я его спас? Видно, уж он так упал, что тяжело ему смотреть на честную жизнь...

Хотя почему мне в конце показалось, что предприми Делесов ещё пару попыток остановить музыканта, и ему бы удалось? Слишком быстро он сдался, а возможно, просто придумал себе все: и одержимость музыкантом, и искреннее желание ему помочь. Придумал всё от скуки. А как почувствовал, что стараниям его не внемлют и не благодарят, так быстренько и отступил. Но никто и не вправе требовать от него идти до конца. Ведь все мы хотим подтверждений своей любви или хотя бы плодов своих стараний, а не получая их, теряем мотивацию. И как это часто бывает, мы к человеку на самом деле с добрыми намерениями, а ему почему-то кажемся совершенно с другими. Не хватает понимания, не хватает терпения и времени на это.

Альберту казалось, что, пытаясь отучить его от пьянства и разгульного образа жизни без всяких обязательств, его пытаются унизить, его не понимают.. И эти речи в конце, которые мерещатся Альберту, буквально проясняют все, что творится у него в душе насчёт отношения к самому себе.

Вы могли презирать его, мучить, унижать, – продолжал голос громче и громче, – а он был, есть и будет неизмеримо выше всех вас. Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что все равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно – красоту, единственно несомненное благо в мире.

Искусство есть высочайшее проявление могущества в человеке. Оно дается редким избранным и поднимает избранника на такую высоту, на которой голова кружится и трудно удержаться здравым. В искусстве, как во всякой борьбе, есть герои, отдавшиеся все своему служению и гибнувшие, не достигнув цели.

Альберт считает себя погибающим ради искусства.

«О чем же я плачу?» – спросил он у нее. Она молча, печально посмотрела на него. Альберт понял, что она хотела сказать этим. «Да как же, когда я жив», – проговорил он. Она, не отвечая, неподвижно смотрела вперед. «Это ужасно! Как растолковать ей, что я жив», – с ужасом подумал он.

Альберту кажется, что он истинно жив. Ведь он не ставит себе рамки и живёт порывами и любовью к искусству. Ему просто хочется, чтобы и другие поняли это и не пытались его никак исправить, и не смотрели с жалостью. Быть живым для некоторых - это не быть приемлемым для системы и общества. Это не бояться даже умереть. Уверена, многие любители правил однажды осознают это у себя в голове, и им становится немного грустно.