Цитаты из книги Опір

И сквозь боль я вдруг осознаю, что в этот момент я, возможно, впервые вижу настоящего Хадсона – такого, какой он есть на самом деле. И мне нравится то, что я вижу. А из-за слез… его голубые глаза кажутся еще глубже.

Он думает, что, лишив меня возможности убивать противников, он сделал меня слабее – потому что именно так к этому отнесся бы кто-то вроде него самого. Но на самом деле он оказал мне огромную услугу. Теперь я могу пустить в ход всю свою силу, не беспокоясь о том, что могу кого-то убить. И я улыбаюсь ему еще более хитрой улыбкой, чем его собственная, даже не пытаясь скрыть удовлетворение, пока Сайрус, обескураженный моей реакцией, молчит.

В конце концов, он открывает глаза, и я вижу пустоту внутри его – такую же пустоту, которую чувствую в себе теперь и я.

Но в глазах Мекая застыл такой страх, какого я еще не видела в них никогда, и я ни на секунду не отведу от него взгляд. Не оставлю его одного.

Когда он смеется в ответ, это смех, взятый из трагедии.

Может быть, если я какое-то время подышу нормально, боль уйдет. Как и терзающее меня ощущение, что он меня предал.

Эти слова падают между нами, как атомная бомба, потрясение и боль пронзают меня, как прежде не пронзало ничто – даже весть о гибели моих родителей.

Ему нравится чувствовать себя спасителем. Потому что, если он что-то и любит больше власти, так это поклонение.

Мой внутренний голос умоляет меня убраться отсюда как можно скорее.

И я вдруг чувствую глубокий стыд... мне ни разу не пришло в голову, что тем самым мы оскверним могилы. Что эта кость принадлежала чьей-то сестре. Чьему-то отцу. Чьему-то ребенку.

Флинт мрачен, как никогда, и, искоса взглянув на него, я вижу, что он плачет. Нет, он не рыдает, но по его щекам явно текут слезы.
Как и по щекам Иден.

Он смеется, но в его глазах стоят слезы, и это разбивает мне сердце.

Я прячусь, постаравшись осесть как можно ниже, и ощущаю облегчение Хадсона.

Отдаваясь рыданиям всем телом, всем сердцем, всей душой. Он безутешен, и его боль обрушивается на меня, точно лавина, сходящая с горы.

– Ну, конечно. – Он качает головой, и взгляд его нежен, а улыбка еще нежнее. – Ты была невероятно милым ребенком.

И я чувствую, что под его яростью скрывалась такая всепоглощающая боль, что невозможно взирать на нее спокойно. Эта боль выжигает мой собственный гнев и оставляет только смутную тревогу, как будто есть нечто такое, чего я просто не понимаю.
Осознав, что я хочу это понять, я испытываю потрясение. А осознание того, что я хочу помочь, вообще повергает меня в шок. И в то же время я не удивлена.

Он раскидывает руки в скверной имитации крыльев и полета и носится вокруг меня, как трехлетний малыш, изображающий самолет, что выглядит мило, но совершенно нелепо.

– Не извиняйся. Назойливость – это один из главных талантов моего брата.
– Какого черта, – ворчит Хадсон, и тон у него сейчас еще более раздраженный, чем утром. – Это не входит даже в первую десятку моих талантов.

Интересно, почему Флинт кажется таким грустным, когда думает, что я на него не смотрю?