Цитаты из книги Тюремная исповедь

Чувство зарождается быстро, но медлит обрести форму.

Символы своей веры я должен сотворить сам.

Только то истинно, что понятно до конца.

Мне хочется жить, чтобы исследовать то, что стало для меня новым миром. Хочешь знать, что это за новый мир? Мне кажется, ты мог бы догадаться. Это мир, в котором я теперь живу. Страданье и все, чему оно может научить, — вот мой новый мир.

Эмоциональность и сентиментальность - это не что иное, как оборотная сторона цинизма.

Дружба трагичнее любви - она умирает слишком долго.

Лучше уж спать в росистой, холодной траве под открытым небом, а зимой искать убежища в теплых глубинах стога или укрываться от непогоды под навесом амбара, чем жить без любви в сердце.

Иногда чувствуешь, что только непробиваемый медный лоб и язвительная усмешка дадут тебе силы пережить этот день.

Я трепещу о радости, когда думаю, что в самый день моего выхода из тюрьмы в садах будут цвести и ракитник и сирень и я увижу, как ветер ворвется трепещущей красотой в струящееся золото ракитника, заставит сирень встряхнуть бледно-лиловыми султанами - и весь воздух вокруг меня станет арабской сказкой.

Мы называем свой век утилитаристским, а между тем мы не умеем пользоваться ни единой вещью на свете.

Мне кажется, что все мы чересчур много созерцаем Природу и слишком мало живем в ней. Теперь я понимаю, что греки удивительно здраво смотрели на жизнь. Они никогда не болтали о закатах, не спорили, лиловы ли тени на траве или нет. Но они знали, что море зовет пловца, а прибрежный песок стелется под ноги бегуну.

Слово нужно настраивать, как скрипку<..>

<..> я не могу молчать. Выразить себя мне так же необходимо, как черным ветвям деревьев, мятущимся на ветру над тюремной стеной, необходимо одеться листвой и процвести.

<..>влюбленным, чью любовь не вмещает мир.

<..> я писал в "Душе человека", что человек, стремящийся в своей жизни подражать Христу, должен всецело и неукоснительно оставаться самим собой<..>

Мне было непонятно, отчего Данте, который сам утверждает, что "страданье возвращает нас к Богу", так жестоко обошелся с теми, кто влюблен в печаль, - если такие люди в действительности существовали.

Я уже говорил в этом письме, что боги непостижимы - и карают нас и за все доброе и человеческое в нас, и за все злое и преступное, - а теперь я должен признать, что каждый получает наказание и по своим добрым, и по своим злым делам. И я не сомневаюсь, что так и должно быть. Это помогает человеку - или должно помогать - понять и добро и зло и не кичиться ни тем, ни другим.

Я относился к Искусству, как к высшей реальности, а к жизни - как к разновидности вымысла<..>

Я знал, что ты ненадежен, как статуя на глиняных ногах. Кому было знать лучше? Когда я в своих афоризмах написал, что золото кумира ценится только потому, что ноги у него из глины, я думал о тебе.

Любовь может прочесть письмена и на самой далекой звезде, но ты был так ослеплен Ненавистью, что не видел ничего за стенами твоего тесного, обнесенного стеной вертограда - уже иссушенного излишествами твоих низменных страстей.