Цитаты из книги Горменгаст

Школоначальника почитали за гения — хотя бы потому, что он ухитрялся самыми замысловатыми способами спихивать исполнение своих обязанностей на других людей, отчего у него никогда не возникало необходимости делать хоть что-то.

– Идти-то ведь некуда, – произнес голос. – Ты только опишешь круг, Титус Гроан. Дороги нет – нет даже тропы, кроме тех, что возвратят тебя к дому. Потому что все дороги ведут в Горменгаст.

Ведь отлучение есть разновидность смерти, и ныне по лесу бродит другой человек - вовсе не тот, каким был семь лет назад первый слуга Графа.

В конце концов, ты любишь его вопреки всем присущим тебе, а не ему недостаткам

Дни изнуряют месяцы, месяцы изнуряют годы, и приливы мгновений грызут, как неугомонный прибой, черное побережие будущего.

Когда человек намеревается произнести речь, сколь бы ни была она незатейливой, внимание аудитории может его лишь порадовать. Увидеть же на каждом обращенном к тебе лице выражение напряженного интереса, однако интереса, который к тебе явно не относится — более чем неприятно.

Дом - это комната, испещренная отсветами камина, с картинами и книгами. И когда шепчет дождь и падают желуди, узор листвы ложится на спущенные шторы. Дом - это место, где ничто тебе не грозит. Место, из которого я ушел.

Его они никогда не поймают. Он слишком хитер, скотина. Почему они не спалят здесь все - вместе с ним, и с нами, со всем миром, - не покончат с этой грязью, с прогнившим ритуалом, со всем, и не дадут волю зеленой траве?

Одно дело — нож в каминной решетке, или на подушке, или под креслом, и совсем другое — нож, окруженный белой пустынею потолка: такому негде укрыться, он наг и вопиющ, как свинья в кафедральном соборе.

- Мы подыщем для тебя в точности такого мужчину, какой тебе требуется. Ты это заслужила. Самых что ни на есть чистых кровей - умеющего вострить уши и вилять хвостом. Клянусь всяческой безукоризненностью, ты, действительно, заслужила это. ...

И все же он знал, что намного выше её. Знал, что в нем кроется своего рода золотой запас, резерв силы, хоть в то же самое время знал и то, что проку от этой силы никакого, поскольку он отродясь ею не пользовался. Он даже и не знал толком что это за сила такая. Однако сила в нем присутствовала - примерно столь же реальная для него, сколь реальна для грешника его изначальная невинность, ждущая, точно подкладень, своего мига в его груди.

Всё, лежавшее за этой щелью в массивной стене, оставалось тайной для многих поколений Профессоров - этой древней, непостижимой ораве, соваться в дела которой , запрещала вековая традиция. Состоял некогда в одном давнем их штате молодой человек, заикнушийся было о "прогрессе", так его немедля турнули. Не Профессорское это дело, перемены. Дело Профессоров - с пониманием и одобрением созерцать шелушащуюся краску, заржавелый кончик пера, изрезанную крышку парты.

Своей независимостью она показала ему, что один только страх вынуждает людей цепляться друг за друга. Страх одиночества, страх несходства. Нездешняя дерзость её и способность довольствоваться только собой стали словно бы взрывом, грянувшим в самой гуще привычных ему условностей.

Но с ходом месяцев Титус всё ясней понимал, что должен выбрать между существованием в качестве символа, навеки скованного древними правилами, и тем, чтобы обратиться в изменника в глазах и матери, и замка.

Ни с ним, ни с Доктором не делился Титус тайным своим страхом: что жизнь его обратится в не более чем круговорот предписанных ритуалов.