Цитаты из книги Июнь

В уме, таланте, даже и доброте всегда подозревается притворство, а плохой — значит подлинный.

Бывает опыт вредный, а бывает просто лишний.

Отказ от реализма не означает отказа от логики вещей.

Мы боимся, чтобы важное не свершилось, и оно в самом деле не свершается.

Если ничего не делать — ничего и не будет.

Обдумывание планов мести способно пролить на рану хоть сколько-то бальзама, пусть и второсортного.

Желающий действовать — действуй, сомнение — постыдно, колебания — хуже самого чёрного греха.

Если у вас мозоли от лопаты, значит вы неправильно её держите.

Но дают - бери, а бьют - беги, и боже упаси тебе перепутать.

в Америке могут дружить люди разных взглядов, а в России нет. В чем дело? В том, что помимо взглядов у американцев есть нечто общее, и это больше любого разногласия. В России же людей не связывает ничего, кроме разве виноватости.

Но нельзя было чувствовать себя вечно виноватым, и все чаще он обвинял теперь страну. В самом деле, она неутомимо плодит виноватых, виноватыми легче править, а в России не бывает невинных, все помазаны с детства, с первых шагов, условия таковы, что невозможно не согрешить.

Борис читал два стихотворения о футболе, которые он написал, потому что не пошел на футбол. Пока все смотрели, он описывал. Миша подумал, что и вся Борисова жизнь так пройдет: все будут жить, а он – описывать. И мельком заметил, что и сам для себя мечтал именно о такой тактике. Жить не стоит, от жизни остается только то, что напишут – может быть, он, а может быть, и Борис.

Он понимал, что это [медицина] дело благородное, необходимое, куда более важное, чем вся словесность вместе взятая... хотя еще вопрос, что нужней на смертном одре: камфора, которая все равно ничем уже не поможет, или вспоминающееся напоследок «Прозвенело в померкшем лугу»

— Здравствуйте,— сказал он,— мы любим вас. <...> — Здравствуйте, а сколько вас?

Он был славный мальчик, умевший подшутить над собой, страстно желавший выглядеть взрослым, действительно очень взрослый с виду, но умственно он как бы всё время оказывался в коротких штанах и с прорехами на локтях. Любое мировоззрение было ему тесно, поскольку все здешние мировоззрения - по крайней мере легальные - были рассчитаны на дошкольников, а он уже был честным третьеклассником, иногда сомневавшимся, страшно сказать, даже в марксизме.

Так, наверное, расставались бы измучившие друг друга анархист и кокаинистка, которые встретились ненадолго в двадцать втором - бац, он уже учитель в школе-коммуне, а она секретарша в иностранном отделе. И непонятно, было ли что-то и с ними ли было. А главное, непонятно, что же такое случилось. Обещали вроде всемирный переворот, а тоже не вышло. Всё то же самое, только труба пониже, дым пожиже и евреев побольше.

Москва создана для молодых людей, ещё не перешедших окончательной черты ни в чём - ни в изгойстве, ни даже в любви: переходить эту последнюю черту в Москве всегда негде.