Цитаты из книги A Man

Впервые Кидо задумался: а что, если Икс был совершенно обычным человеком, которому просто наскучила его прежняя жизнь?

Человек становится самим собой благодаря воспоминаниям. А что, если заимствовать чужие воспоминания? Вероятно, так можно стать этим человеком?

«А если Икс сидел в одиночестве поздно вечером, уставший от жизни, как и я сейчас, и случайно нашел Омиуру в интернете. Может быть, он не был связан ни с каким преступлением, убийством, а был просто человеком, жаждущим в жизни каких-то более ярких впечатлений».

Читая последние строки, где Нарцисс осознает, что это его собственное отражение и говорит «О, если только бы мог я с собственным телом расстаться!», Кидо думал о Макото Харе. Будь это возможно, Нарцисс смог бы полюбить себя. Скорее всего, Хара хотел расстаться со своим телом, стать кем-то другим, полюбить кого-то и быть любимым. И все же, возможно, став другим человеком, Хара тоже искал способ полюбить себя самого? Не только свое имя Макото Хара, но и человека, который начал под этим именем жизнь в нашем мире.

— Я уверен, что у каждого из нас есть бесконечное число возможных вариантов будущего. Просто в настоящий момент мы этого не осознаем. Если бы я передал эстафету своей жизни кому-то другому, возможно, у него получилось бы лучше управиться с ней, чем у меня.

— Словно смена руководства компании. Или тренера футбольной команды.

— Понятие юридического лица существует еще со времен Римской империи. Меняются люди, но государство остается прежним. Римское право, которое является основой современного гражданского права, предполагало вечное существование империи. Хотя на самом деле Римская империя пала, а ее законы продолжили существовать.

— Какую из моих проблем ни возьми, они все требуют от меня конкретных действий. Но когда я начинаю о них думать, мне становится нехорошо. Так тяжко, будто само мое существование под угрозой. А когда… когда я занимался делом того человека, о котором только что рассказывал, я отвлекался. Почему-то. Я и сам не понимаю, почему так произошло. В любом случае я смог опосредованно, через жизнь другого человека еще раз посмотреть на свою. Я могу думать о тех вещах, о которых обязан думать. Но напрямую я этого сделать не могу. Мой организм сопротивляется этому. Поэтому я и сказал, что это напоминает чтение книги. Люди не способны справляться в одиночку со своими страданиями. Нам всем нужен кто-то, кто бы стал проводником наших эмоций.

Иногда Кидо думал, что его взгляд на дзайнити напоминает то, как Левин в «Анне Карениной» смотрел на крестьян.

«Если б у него спросили, любит ли он народ, решительно не знал бы, как на это ответить. Он любил и не любил народ так же, как и вообще людей. Разумеется, как добрый человек, он больше любил, чем не любил людей, а потому и народ. Но любить или не любить народ, как что-то особенное, он не мог, потому что не только жил с народом, не только все его интересы были связаны с народом, но он считал и самого себя частью народа, не видел в себе и народе никаких особенных качеств и недостатков и не мог противопоставлять себя народу».

Кроме того, Кидо чувствовал себя некомфортно, когда люди, которые, как ему казалось, мыслили так же, как и он, влезали в проблемы дзайнити. Он вспомнил слова Левина о своем старшем брате Кознышеве: «Точно так же, как он любил и хвалил деревенскую жизнь в противоположность той, которой он не любил, точно так же и народ любил он в противоположность тому классу людей, которого он не любил, и точно так же он знал народ как что-то противоположное вообще людям».

Кидо казалось, что еще одна реплика, адресованная Левиным брату, прекрасно иллюстрирует его сомнения: «…и Сергей Иванович, и многие другие деятели для общего блага не сердцем были приведены к этой любви к общему благу, но умом рассудили, что заниматься этим хорошо, и только потому занимались этим».

Однако разве не по этой же причине его жена с недоверием относилась к его заботе «об общественном благе»?

Столкнувшись с этим противоречием, Кидо еще некоторое время размышлял о нем, обхватив колени руками.

Разумеется, вопрос был непростым, ведь сам Кидо являлся дзайнити. Но он вырос как японец, поэтому до сих пор не был уверен в том, какое отношение к нему имеют проблемы корейских кварталов. Кидо было сложно представить, что когда-нибудь в его сердце проклюнутся ростки сопричастности к другим японским корейцам, как у Левина, который после дня изнурительной работы с крестьянами в ту невыразимо прекрасную ночь почувствовал в себе искреннюю любовь к «прекрасному общему труду».

Кидо вдруг подумал, что когда-нибудь, возможно, один из этих невинных детей убьет кого-нибудь. Даже если такого ребенка нет здесь и сейчас, то кто-то, кому в этот самый момент всего только пять лет, кто-то, кто сейчас вот так же резвится со своими друзьями, когда-нибудь убьет человека. Может, жизнь его загонит в угол, может, отсутствие моральных устоев. Чья это будет ответственность?

Улыбаясь, как и прежде, Кидо размышлял об этом. Когда Кэнкити Кобаяси было пять лет, возможно, он был таким же невинным ребенком. Хотя нет, и тогда, скорее всего, он уже выглядел пострадавшим, несчастным ребенком.

<...>

Однако разве можно полагать, что все негативное влияние, которое, словно долги, преследовало человека, по достижении двадцати лет вдруг списывалось? Пусть даже большинство людей и справлялось с прежними травмами благодаря положительному влиянию извне.

Старания самого человека похвальны, но разве все это не о случайном везении встретить нужных людей или попасть в подходящие ситуации, которые направят человека на правильный путь? Накакита, например, был убежден в том, что характер человека определяется взаимовлиянием факторов генетики и среды, о чем говорили и современные теории в биологии, и считал, что бинарная оппозиция — гены или среда — не имеет смысла. Само собой, он отвергал утверждение о том, что только человек несет ответственность за все, называя это вершиной глупости. Кидо придерживался точно такого же мнения.