Цитаты из книги Чужой дневник

«В заповеднике белый человек вел себя так, как должен был вести себя, если бы он был разумным существом. Он не хотел стрелять, гнаться, не дергал никого за хвост, не тыкал в морду сигаретой, не кидал в опоссумов камнями. Странная мысль занимала меня: может быть, есть смысл создавать побольше таких заповедников для воспитания людей. В заповедники привозят людей, и животные их там воспитывают, делают их людьми».

Ничто так не сближает, как слабости. Хитрость в том, чтобы искать их не у других, а у себя. Честно признаваться в них - вот что оказывается почему-то самым сложным.

...я давно заметил, что человек хуже всего представляет, каким он выглядит со стороны. Например, я сам не знаю, что у меня за физиономия, когда я спорю, волнуюсь, размышляю. Я никогда не видел себя в такие минуты. В зеркале я вижу не себя, а человека, который рассматривает меня.

Почему-то природа никогда не бывает безвкусной в подборе красок. Из тысяч попугаев - какаду, лори, какапо и еще бог знает скольких видов - мы не нашли ни одного, которого можно было бы высмеять: "разодет как попугай". Ничего не повторялось, и всё было красиво.

Это, конечно, не обязательно, чтобы рассказы запоминались, это всего лишь свойство таланта.

Раньше книги заставляли человека думать, теперь читают для того, чтобы не думать.

Кроме «поп-арт» есть и «под-арт», наиболее живучее из всех направлений: под Ренуара, под Матисса, под Шагала, под искусство, под моду.

Австралийцы не происходят от обезьян. Они происходят от кенгуру и коала - мохнатых добряков с круглыми детскими глазами.

У первого впечатления свои законы. Ему отпущено точное время, - еще немного, и оно скиснет, свернется, дальше начинается знание, неполное, куцее, от которого одно расстройство.

И еще одну вещь я понял для себя: что со стороны не всегда виднее.

Действовал неумолимый закон, согласно которому вы подходите к остановке как раз тогда, когда отходит нужный вам автобус, бутерброд падает маслом вниз, а дождь – когда вы без плаща и посреди площади. «Приходите завтра», – сказал вахтер.

– Австралия – не Сидней, не Мельбурн и даже не фермы, – внушал нам Алан Маршалл. – Наша страна – это прежде всего буш, и пока вы не побываете в буше, вы ничего не поймете.

Рядом с нашим отелем строился дом. Площадка была огорожена глухим забором, в заборе были пропилены квадратные окошечки. Я долго не мог понять их назначения. Иногда прохожие совали туда головы. Однажды я спросил у Моны Бренд, в чём тут дело. — Видишь ли, сиднейцы ужасно любопытны. Раз есть забор, они обязательно хотят выяснить, что за забором. Кроме того, сиднейцы любят вмешиваться, подавать советы, поэтому для удобства сделали окошки. И надпись, видишь: «Для советчиков».

Песок не хранил следов. Он тянулся одинаковый, без примет. Я ненавижу песок, покорность песка, равнодушие песка, его беспамятность, его мертвость. Нет ничего мертвее песка. Он не способен ни к чему, кроме уничтожения. Песок – это смерть, это враг всякой жизни.

Канберра – дитя многолетней распри Сиднея и Мельбурна.

Путешественник обладает совсем иным виденьем. Вот почему одно из лучших описаний Сиднея сделал француз Дюмон-Дюрвиль. А Англию так прекрасно описал Карел Чапек. А Ирландию – Генрих Бёлль.

Построив мост, Сидней залез в долги, с каждой проезжающей машины взимают шиллинг, и неизвестно, когда это кончится. Мост постоянно красят. Пока доберутся до конца, начало уже облупилось. У парней, которые висят в люльках с кистями, были счастливые, спокойные физиономии. Работа им обеспечена пожизненно.