Да, это лучше, потому что в этом есть экспрессия.Я довольно дотошный человек и многое могу оправдать, но мне сложно это сделать, когда меня бомбят характеристиками в виде простых прилагательных. И ещё мне трудно себе представить пляж, на котором отдыхают только свои разлегшиеся тут и там родственники. Очевидно же, что вокруг полно именно чужих людей. А «буйная плоть» возможно читалось бы в стихе, но в прозе это выглядит, как сбоку бантик.
В третьем абзаце…
Мамочка торопливо выпутывалась из сарафана, потрескивая искрами и швами ненастоящего шелка.
Вот прям по Ахмадулиной – «Посверкивая циркулем железным»… «Потрескивая шёлком ненастоящим»… Но, чёрт, то же были стихи! Хорошо, я ещё понимаю (и чувствую), как искрит синтетика, но, во-первых, почему не написать именно так, а во-вторых, при чём тут швы? Мамочка была пухленькой? Или просто не могла оценить себя честно и покупала сарафаны на два размера меньше? Или может просто снова лишние слова в тексте? Ну, хорошо, допускаю, что здесь я придираюсь, но однако же дальше в четвёртом абзаце…
…Лидочка, золотистая, оглушительная, гладкая, блещущая в мелком всенародном прибое.
Ну, славтехоспади, рекрод побит! Четыре прилагательных подряд! А за ним сразу два! И это всё в одном предложении. Ура, товарищи! А вот если по-чесноку, то разве это не очевидно, что если «золотистая», то и «блещущая»? С «оглушительной» ещё можно как-то согласиться, хотя кого можно оглушить на пляже полным буйной плоти, не понятно. Скорее уж просто «орущая». Так, ладно, ну, а «гладкая» почему? Разве не подробности, которые Лидочка запомнила на пару с жизнью были гладкими? Или Лидочка гладкая вместе с подробностями? Или она гладкая в подробностях? И кому вообще при виде весёлой девочки в голову приходила мысль - «Ах, какой же гладкий ребёнок!». Вы ведь пишете то, в чём мы, читатели, можем себя узнать, иначе про что вот это всё. Хорошо, Лидочка была не в струпьях, ну а прибой-то в чём провинился?! Почему он не мог остаться только «мелким»? Для чего его обязательно нужно было делать «всенародным»? Прибой же – не праздник. Ясно же, что пляж общий и плоти на нём до буйства. Опять куча лишнего.
А вот в каком внутреннем поиске рождалось следующее сложносочинённое предложение, я позволю себе пофантазировать… Так, еённая мамочка была очарована своим чадом и не могла от неё оторвать взгляд, хотя вокруг чё только не творилось. Так, а что же? Допустим, был арбуз. Хорошо, а что такое арбуз без прилагательного? Фигня, а не арбуз. Хм, «зелёный»? Не, ну это же очевидно, что он зелёный. «Красный»? Это же ещё очевиднее. «Сладкий»? Эх, никак нельзя отказываться от того, что хочется сожрать, но всё же нужно это чем-то заменить. «Сахарный»? О, это оно! Но лучше подойдёт в виде наречия. «Сахарно»! И чё же сахарно с ним случилось? А пусть он сахарно хрустнет, а мамочке пофиг. Годится. Значит, «хрустнувший». Но всё же мы до сих пор без второго прилагательного. Тааак-с. Какой… какой… Нужна помощь филфака. (- Профессор, а если «потная плоть» - это банально, то как Вам «потный арбуз»?.. - О, это же совсем другое небанальное дело, студент!) Отлично! Но не вечно же он потный был. Значит – «вспотевший»! Вот! Заодно и закон термодинамики учтём. Так, ну а от чего же арбуз хрустнул? Он ножа, знамо дело. Но ножом без прилагательного только песок тыкать. Нож пусть будет «перочинный». Годится, но мало опасной красоты. Тогда пусть ещё и «хищный»! Ого, зачёёёт! А что же это он «хищный», но при этом «перочинный» и всего лишь в арбуз полезет? А, ладно. У Стругацких вон «вещи» были «хищные», а у меня-то целый нож! Так, ну а нож-то чей был? Кто там на морях этих Чёрных отдыхал-то? Мужики… бабы… рабочий и колхозница. О, «пролетарий»! Пролетарий сходил в планетарий… Нет, это лишнее. Там и так уже Лидочкин батя «плодово-ягодное» мороженое называет «плодово-выгодным». Два лексических каламбура в первых четырёх абзацах – это пересол. А вот «пролетарий» без прилагательного – это недосол. Откуда он хоть был-то пролетарий этот? Пусть из Кривого Рога! А почему же оттуда? Да потому что из этого города красивое прилагательное получается - «криворожский». Если «новосибирский», то это простенько, а «сыктывкарский» - глаза сломаешь. Всё, готово. Так, но это прилагательное только место указывает, для качества маловато. Нужно второе палюбому. Вот он сидит с хищным ножом перед арбузом пролетарий наш и чего… Какой же он тогда? Куча буйной плоти вокруг… Дети гладкие орут… А, точно, он – «мирный»! Как «Мирный воин» - фильм про гимнаста. Но тот без ножа был. Но и этот же не убивец, просто арбуз захотел. Фуух, ладно, сделано. Но это ж только одно событие, а для того, чтобы показать, как мамы любят, нужно как минимум три описать. То есть, те, которые мамке по барабану. Так, значит пусть ещё будет кто-то. Балбес какой-нить. Не, «балбес» - это Шарик был, это уж слишком любовно, по-свойски. Тогда «дурачок». О, другое дело. Только без двух прилагательных дурачок – не дурачок. А где там дело-то происходит? Прально, на пляжу. Значит и «дурачок» у нас какой?... Прально – «пляжный». Первое готово. Таак-с… какой же он ещё-то может быть, чтоб ему вечно в дурачках… О – «вечный»! Как «вечный жид». Стопэ! Главный-то герой и так еврей законченный. Ещё запутаются или параллели там всякие начнут выискивать. В баню! Просто «вечный». На любом же пляже такой сидит и тупит. Ну и всё. А почему он дурашка-то? А допустим, в картах не сечёт ни фига. Или нет, он же играет. Тогда пусть козыри забывает. Так, стоп, но это же просто забывчивый какой-то, при чём здесь «дурачок»? А, всё, лень переделывать. Осталось ещё одно событие… А чё там одно! Впихнуть нужно весь гул. Что на пляжах происходит обычно? Бубнят все вокруг, да и только. Диалоги? Неет, кто ж на пляжах слышит друг друга? «Монологи». Таак, а теперь прилагательное к ним. Скажем, «запутанные». Ага, а в ком/чём они запутались? Друг в друге? Не, сами в себе, как «вещь в себе». Или ладно, читатели разберутся, в чём там они увязли. Эх, ещё бы одно прилагательное сюда, но можно и наречие. Запутанные как? Бесконечно? Нет, тут уж нужно запутаться здесь и сейчас. Тогда «нескончаемо». О, другое дело! Ну и финалочка всё же должна быть по лекалу – «одно существительное и два прилагательных». Чьи это монологи-то? Народа. Так, значит правдивые. Народ же врать не может. Получается, что прям из самой «жизни». Существительное есть. Жизни… Жизни… А какая она - жизнь народа? Ох, ё-маёё, это ж Толстой какой-то из меня выходит. Интересно, кстати, а выйдет из меня второй Толстой? Тьфу на него! Сбил, как обычно, Лев Николаевич. Да и какой Толстой, он же таким количеством прилагательных не владел. Итак, жизнь народа… Народ там кто/что? А, чужая плоть. А раз все чужие вокруг, то незнакомые. Так и запишем – «незнакомая жизнь». Но, как бы вот и всё. Аааа, ччёрт, без второго прилагательного вся конструкция распадётся в бебеня! Далась она кому-нибудь эта жисть незнакомая? Допустим, что да. И какой она тогда покажется? «Манящей». У-тю-тю! Не, это из «Кавказской пленницы» же. Пфф! Тоже мне, не могли пленницу обозвать ещё как-нибудь. Это ж всего одно прилагательное! «Недающая, голосящая, бубликожующая, убегающая, юбкупотеряющая, лосинамисияющая кавказская пленница», например. Так, не увлекаться. Если не «манящая», то тогда какая? Точно – «за-ман-чи-ва-я»! А кого она заманивает? Мамочку точно нет, она за гладким дитятей смотрит. Тогда кого? Ну уж, дамы и господа, идите-ка вы в сад с такими вопросами… Сад… сад. Вот бы так следующую книгу назвать… Так, это потом. Сейчас мы только в начале этого романа и только что закончили целое предложение. И что же у нас получилось…
Мамочка никак не могла отвлечься от нее — ни на вспотевший арбуз, сахарно хрустнувший под хищным перочинным ножом мирного криворожского пролетария, ни на вечного пляжного «дурачка» (позвольте, а что у нас — козыри? Нет, червы были в прошлый раз!), ни на нескончаемо запутанные монологи из заманчивой незнакомой жизни.
Всё это смехом, конечно, но, честно, лучше уж так, как предположил я, потому что если это всё ещё и бесконечный поток шаманского интуитивного подключения к высшим лексическим силам, то всё ещё хуже. Потому что плохую логику можно исправить, а полное её отсутствие заполнить сложнее.
Здесь напрашивается итог моих излияний, но что я могу поделать, если дальше вон чё…
В другой раз она с наслаждением примерила бы на себя чужую, невозможную судьбу — только для того, чтобы убедиться, как ладно и ловко скроена ее собственная.
Вроде и логично – в чужой плоти чужая судьба, и хочется насладиться подмеченным, но чужая судьба обязательно должна была стать ещё и «невозможной» (вот это поворот!), а её собственная оказывается скроена не только «ладно», но и «ловко» (вот Боженька, озорник, конечно, но добрый). Два наречия образа действия подряд. А почему не шесть? Докинем. «Вёртко», «умело», «бойко», «юрко». Да, я тоже заглядываю в словарь синонимов иногда.
Предполагаю, что где-то в этом месте в меня летит помидор, на котором написано «За контекст». Дескать, напал на первые два-три предложения, прицепился к словам и теперь выдаёт частное за целое. Типа, ты весь роман-то читал, дурында? Увы, прочёл весь. Если вы так любите метафоры, как любит их Маринльвовна, то попробую объяснить на подобном языке… Это было так, словно бы я шёл на аттракционы за удовольствием, но решил, что не прочь и пустить слезу, внезапно обнаружив там представление в летнем театре. И вот я устраиваюсь поудобнее, начинаю наблюдать за действием, а в это время на сцену выходит сам режиссёр и начинает стрелять в зрителей. Но не насмерть. Стреляет он маленькими иголками, от которых умереть ты не можешь, даже если и захотел бы. И всё это – часть спектакля, который, к слову сказать, посмотреть ты хочешь. Там, на сцене кипят страсти, кто-то умирает, кто-то кого-то бросает и наоборот – обретает. Но всё это оценить довольно сложно, потому что, вашу ж мать, мне дико больно! И тут обнаруживается до кучи, что большинству сидящих вокруг меня это всё по кайфу. Скорее всего, иголки эти с наркотиком, который на меня, сука, попросту не действует! Но я мужественно досидел до конца, так как желание разобраться в причудливом феномене во мне часто побеждает различные отвращения. И вот что я всем ответственно заявляю – в вас будут хреначить прилагательными, наречиями, метафорами и сравнениями всю дорогу. Причём в подавляющем большинстве это будет касаться мира ощущений, а не чувств. И даже там, где про чувства, там метафоры будут физиологичные. Всё, что можно увидеть, услышать, коснуться, вдохнуть, облизнуть, отгрызть, проглотить, вытошнить, выплюнуть и выплакать, всё это обрушится на вас таким потоком, что разговоры о контексте отпадут сами собой. Помните, как Амели в одноимённом фильме погружала руку в мешок с фасолью и балдела? Вот, это оно самое. И чтобы не быть голословным, я не поленился и пробежался глазами по первой главе. И сейчас покажу на конкретных примерах, о чём я толкую. Любители пробовать литературу «на вкус» наверняка испытают синтаксический оргазм от этих примеров и точно побегут читать весь роман. Остальных же прошу потерпеть или перескочить цитаты. Ну или посмейтесь. Юмор, как обычно выручает. Местами это смешно до колик. Однако для того, чтобы говорить дальше по делу, эти примеры перед глазами нужны. Тем более, что спойлерить не в моих привычках. Обещаю убрать даже имена.
Итак, выдержки из романа без комментариев. Первая глава. Первые 20 страниц из 450-страничного текста…
«…втайне с ликующей, клокочущей уверенностью… с самой прекрасной, безукоризненно счастливой судьбой… с тихой изумленной улыбкой… на свой живот — молодой, тугой… круглоглазая, как щенок, с шелковыми горячими лопатками и невесомыми взрослыми завитками на смуглой толстенькой шее… Кожа под губами и языком была горячая и сухая, как будто слегка подкрахмаленная… взмокшая от ужаса, спасенная, изнемогающая, но самым-самым своим краешком тоскующая… почуяв неладный потусторонний сквознячок, тотчас бежала к ней — горячая, ловкая… Это и было счастье — родные, горячие руки… и прижалась к ней мягкой огненной щекой… до сих пор полна молодых, волнующих сюрпризов… и одарила её громадным персиком — нежно-шерстяным, горячим, тигрово-розовым от переполнявшего его света… шарахнулись торопливые мурашки… погладила стриженый дегенеративный затылок своего пролетарского мужа… липкий сок заливал ей подбородок, толстенький, загорелый живот… будешь чистенькая, как яблочко… выставив зад в пламенеющих плавках… вдруг мягко и глухо охнул… нарезая взволнованные круги… перекрикиваясь далекими, колокольными, молодыми голосами… кто-то невидимый, неразличимый в голой, потной, гомонящей толпе… облепленный тяжелым бурым песком… припала к розовым, детским каким-то пяткам… обвел отдыхающих голыми мокрыми глазами… увязая в сыпучем, горячем — сыпуче и горячо… смотрела на мир сквозь захватанные жирными пальцами очки — чужие, с чужими диоптриями, прихваченные впопыхах с чужого стола… на затылке — сквозь рыжеватый пух — розовая, беззащитная кожа… леденцы — махонькие, вдвое меньше обычных, удивительные… сквозь приветливый профессиональный оскал, сквозь толсто, как на бутерброд, намазанный тональный крем «Балет» проступили вполне человеческие участливые морщинки… В самолете пахло хвойным освежителем воздуха и призраком чьей-то очень давней рвоты… под присмотром молчаливой, оснащенной вязальными спицами соседки… с золотыми скрипучими волосами… и теперь бело-шелковая она была просто обречена на вечные матримониальные устремления… в платье невероятного, тревожного, ночного цвета… Глаза у женщины оказались серо-голубые, прозрачные, гладкие и с каким-то сложным сизоватым переливом на самом дне… жемчуг был настоящий, серо-розовый, морской, терпеливо выращенный в нежных, живых устричных потемках… легкую, полную, даже на вид веселую руку… летящую навстречу черную, беззвучную от холода воду… вставала с пуфика, похожего на плюшевую клубничину на толстых ножках… в большой похрустывающей книжке сказок… его родной, теплый запах — чудесную смесь табака и одеколона, про который она говорила, что он пахнет лавровым листом из супа… уткнулся в неё огромным, огненным лицом… истаял в медленном ночном воздухе… не в силах больше противиться ласковому напору со всех сторон наплывающего сна… сигарета у нее в пальцах была удивительная. Длинная… помолчала, примеряя на себя эту невозможную судьбу… длинной белой машине с плавным названием «Волга»… ласковые дядьки с огромными заскорузлыми руками… делала на их ногти круглые, возмущенные брови… потрогать за скрипнувший яркий подол чужую нарядную юбку… легкая, гладкая, вся в длинных тенях и слепящих солнечно-зеленых квадратах… сильно и сладко воняло бензином и духами — невыносимыми, густыми, будто взорвавшееся на жаре, нагло прущее из банки смородиновое варенье… звук, с которым лопнул стеклянистый целлофан, лопнул и сполз с зеленой, как будто даже малахитовой коробочки? Лилово-синий, округлый и гладкий, как молодая женская грудь, флакон. Прозрачная призма плотно притертой пробки… по собственному горячему пульсирующему горлу… она сунула в розовую полуоткрытую пасть своей щегольской сумочки — будто в лифчик, быстрым и сноровистым движением мелкой воровки, которое не вязалось ни с её сложносочиненным, до вытачки и кокетки импортным нарядом, ни с ее протяжной небрежной повадкой ко всему привыкшей богатой дамы… подпрыгнула на предательски раззявленном канализационном люке… еле проглотила громадный шерстяной комок надвигающейся рвоты… (пуазоново-бензиновая вонь стала осязаемой — как будто её с головой макнули в чернильно-черные сладкие сопли), и быстрый уличный воздух ловко, как кот, просунул сквозь оконное стекло тугую прохладную лапу и небольно ударил её по губам и по круглому вспотевшему лбу… завыли на совсем уже яростной, невыносимой ноте… была вся в непрестанном, почти механическом движении… под юбкой цвета нежной свежей ряженки… с крупным, спелым рубиновым кабошоном на пальце… медно-карий скульптурный локон над ее лбом… этот сложный узорчатый ритм пришел в резонанс с безостановочным заоконным мельтешением… стал почти торжественным, хоральным и оглушительно громким… полыхнул влажным багровым огнем… вскачь пронеслись гладкие розовые блики… покатала во рту прохладный, пахнущий хлоркой водяной шарик… подобрала с подбородка нитку горькой, липкой слюны… скатала постиранные носки в тугой влажный шарик… была похожа на пирожное безе — круглая, белая и словно склеенная из двух сахаристо похрустывающих легких половинок… такой ледяной, что как будто даже горячий, хлопотливый топоток растревоженных, щекотных мурашек…»
Вот так. Пахло призраком рвоты. Лично у меня остаётся только один вопрос – где найти специалиста, который подтвердит мне, что я покупаю одежду цвета именно свежей ряженки, а не просроченной?
34 понравилось
