Зеркало

Выключил свет (бра) за спиной, в постели, словно погасил крыло: задул крыло, как свечу. Лежу в темноте, перелистываю только что прочитанную книгу Одоевцевой. Но делаю это так, словно я вращаю барабан револьвера. Странная штука, жизнь и искусство. Порой читаешь великие романы Толстого, Мисимы, Тургенева… ты понимаешь всю их грандиозность и красоту, и порой они доводят тебя до слёз и великие мысли их, ещё много дней с тобой, как ангелы, ночуют в постели.

Но как объяснить вот такую тайну искусства? Ты читаешь роман Одоевцевой. Не совсем классический роман, с множеством огрехов, но прекрасный роман, и есть в нём нечто… что буквально выворачивает твоё сердце наизнанку. Так бывает и с людьми. Встреча с великими людьми, умнейшими людьми, не отзовутся так на твоей жизни, как порой встреча в полупустом уже предутреннем баре, с полупьяным и грустным человечком за барной стойкой, который просто рассказывает свою жизнь, не то тебе, не то чеширскому стакану, не то невидимому ангелу: он то улыбнётся, то заплачет, то угостит тебя виски. Это сама жизнь подсела к тебе.. и ты как в зеркало, смотришь в неё, и слёзы блестят у тебя на глазах.

Вращаю барабан страниц, и вкладываю в него письмо от моего смуглого ангела, с которым я давно расстался (у меня давно такая закладочка, странная: с одной стороны, переписанное с телефона, нежное письмо смуглого ангела, когда я ещё был нужен и любим: когда я ещё отражался в её милом сердце! А с другой стороны — осенний кленовый листок. Словно я это письмо подобрал на улице и оно слетело ко мне с дерева, робко поцеловав плечо). Прицеливаюсь томиком Одоевцевой на удивлённый носик моего кота Барсика. Барсик лизнул корешок книги. Я грустно улыбнулся: вот было бы художественно-прелестно, если бы я нацелил револьвер на моего смуглого ангела, а он бы ласково лизнул тёмный ствол револьвера.

И как? Как тут выстрелишь? Приблизил револьвер.. точнее, Ирину к своему лицу. Тоже лизнул её. Точнее, томик. Грустно улыбнулся, и, прошептав: мой смуглый, московский ангел, если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю… — приложил карий томик к виску. Губы издают странный звук, словно они в тайном заговоре с книгой: бух… Я падаю на подушку, как убитый. Интересное ощущение, кстати. Лежу убитым. Талантливо лежу, смотря в ночное окно, на не менее талантливо взошедшую луну. Ко мне подошёл не то Барсик, не то ангел, и игриво лижет мне висок и носик..

Ночь продолжается. Точнее, продолжается мой странный роман с Одоевцевой. У меня вообще, странные романы с книгами. Если бы ангелы существовали, они бы наверно думали так: вот, Саша взял томик Тургенева, или Остин. И что нам ждать? Что он покончит с собой? Что он напишет очаровательный стих своему смуглому ангелу? Или как в Японии, где умирают вместе, влюблённые, которым не дают быть вместе, он убьёт себя и.. Барсика? И крыло ангела слегка подёргивается, как тик под глазом.

Моя обычная ночь. Я — голый, с Ириной Одоевцевой, стою перед зеркалом в ванной. Свет выключен, но горит в прихожей. Я беру вишнёвую помаду моего смуглого ангела, и крашу губы. Потом пишу на зеркале: я люблю тебя, смуглый ангел.. Зеркало словно бы пишет эти слова на мне. Я — зеркало. Меня почти нет. Без любимой, меня нет. Моё сердце разбито. Почему зеркало этого не отражает? Глупое.. Или отразит с задержкой? Я уйду спать.. а в зеркале отразится, что-то ужасное, безумно грустное. Вывожу помадой на своей груди: я люблю тебя, смуглый ангел! Зеркало закрыло лицо руками, и тихо заплакало..

Быть может, это лучшая фото Иры Одоевцевой. Набоков, после встречи с ней, писал своему другу: Ирина такая хорошенькая... и зачем она пишет книги? Эта была боль Ирины всё жизнь: её не воспринимали серьёзно. Даже сейчас. Это страшно, когда тебя не воспринимают серьёзно, словно ты не отражаешься в другом человеке. Это почти как умереть..

Одоевцева написала этот роман перед войной. Роман — продолжение чудесного Ангела смерти, написанного за 10 лет до этого: роман о странной девочке, смерти, любви.. По сути, можно читать сразу продолжение, а потом ретроспективно вернуться к первому роману. Они очень зеркальны. Даже начинаются они, зеркально: с темы сна, словно сон — есть отражение жизни. Роман в этом смысле, удивительно гармоничный, ибо написан как сон, как отражение реальности, как бы разбитой на тысячи меленьких осколков: на любовь, грусть, томление счастья, детские мечты, смерть, новая жизнь.. Роман — поток сознания, точнее — поток сердца женщины: хочется отдаться этому потоку. И смуглому ангелу. Но это уже личное.

Представьте, что в окне выросла веточка сакуры. В вечерних лунных сумерках, было бы сладостно непонятно, это окно разбилось и замерло в воздухе сотнями ярких осколков, или это крыло ангела показалось в окне? И что есть отражение, а что есть мир, если мир разбит? Или сердце — разбито? Куда смотреть? В себя? В любовь? В мир? В душу другого, где мир и ты, вроде бы ещё целы? Так страшно смотреть на целостность мира, если твой мир  — разбит: тебя может порезать что угодно: цветы, улыбка друга, строчка стиха, распятый бог в храме.. тишина, между тобой и тем, кого ты любишь.

Тишина между влюблёнными.. так похожа на распятого Христа, в вечернем опустевшем храме: ей хочется молиться. такую тишину хочется поцеловать. Правда, мой смуглый ангел? Такая тишина писем… как бы кровоточит: словно алые цветы стигмат тихо раскрылись на запястьях писем. Помню, мне было 4 года, я с мамой был в парке. Она сидела на лавочке с томиком Тургенева, а я играл у её ног, в травке. Что могло пойти не так? Я играл с солнечным зайчиком: яркая обложка книги бликовала, или что-то яркое было на руке мамы, не знаю.

Я и сам не понял, кто меня ранил: Тургенев, которого читала мама, словно бы предвосхищая мою судьбу, или солнечный зайчик, или травка… Я поднял руку и она вся была в крови. Я даже перепугался сначала не за себя: думал, что я причинил боль — травке, или ранил солнечного зайчика. Уже потом я понял, что в траве был осколок бутылки: «розочка». Мама читала Тургенева, а я у её ног истекал кровью. Молча. Вся травка была в крови. Потом я услышал крик мамы. Словно это ей вдруг стало больно. Никогда не забуду этого крика..

Да, роман начинается со сна. Люка уже выросла, ей 21 год. Она замужем. Проснулась пораньше. Дождик за окном.. рядом — спит муж. Но Люка нежится во сне, не хочет до конца просыпаться, словно сон — это любовник, в объятиях которого хочется понежится. Ах, сон порой целует так нежно, интимно, невесомо, как не умеет мужчина: сон сразу может поцеловать — сердце, или память о детстве, или мечту о будущем. Сон даже может поцеловать сомнения: самая эрогенная зона у женщин, до которой может добраться редкий мужчина, почти как птица у Гоголя, до середины Днепра.

Интересное наверно ощущение: лежишь в постели с мужем, и тебя ласкает любовник, и это так невинно, так блаженно невинно, что ты знаешь, что если муж вдруг откроет глаза, он просто улыбнётся тебе. Словно и любовник твой — сон, тоже, чуточку ласкает мужа. Словно сон — ангел, и ему можно, для него это не разврат. Наверно, в этом и трагедия людей: всё что для ангела — красота и нежность, для людей — разврат, боль, сомнения, ужас..

Счастлива ли Люка в браке? Не сказал бы. Она по своему любит своего милого Павлика. Но как и в романе Ангел смерти, Люку словно бы мучает что-то, некая неудовлетворённость жизнью, миром даже, словно душе, с её исполинскими крыльями, примириться с истинами этого уродливого мира, и не важно — брак это, тело, пол, жизнь, всё равно что предать себя и отречься от большей части себя. Как верно поставила диагноз Люка, самой себе: не-жизнь. Точнее — «Неумирание». Ты вроде и жив, вроде даже чуточку счастлив, у тебя милый муж, ты его даже чуточку любишь.. но словно огромная пустота сосёт тебе грудь, опустошает тебя..

Странная это семья: муж, жена и.. медвежонок. Не живой, правда. Не пугайтесь — и не мёртвый. Это был бы уже японский артхаус. Мне вот что пришло в голову. Как в фильме почти: не одно пришло — с кузнецом. Бедная моя голова.. Так вот, мне почему то подумалось, но возможно я и ошибаюсь (но иногда можно очень даже грациозно и восхитительно ошибиться. Быть может в этом и тайна жизни, любви? Все истины, мораль, обиды, сомнения — они до безумия правильны и скучны, а значит и нелепы, в своём уродстве: мы бессознательно подчиняемся им и уродуем свою жизнь, а наши милые ошибки — это как бы сход с их бетонированных дорожек — в травку. Что есть искусство, как не уход от бредовой и лживой правды Жизни, в сумерки и цветы красоты, в которой, как в боге, нуждается мир?)… да, мне подумалось, что Одоевцева рискнула отзеркалить вечный русский мотив трагедии: Онегин и Татьяна.

«Но я другому отдана, и буду век ему верна» — равноценно гамлетовскому — «Быть, или не быть» Но Одоевцева всё переворачивает с ног на голову. Как и положено в зеркале.. в психушке, в котором может отразиться всё что угодно. Пусть и на миг. Вы только представьте эту странную семейку: Таня Ларина, её милый муж генерал и.. тот самый медведь из сна Тани, но он превратился не в грозного медведя, а — в милого мишку, с которым спит наша Таня, точнее — Люка. Если следовать моей теории, восхитительно ошибочной, то прелестно-банальный «лозунг» — Но я другому отдана, расширен до экзистенциальной проблемы: отдана не мужу, не другому.. но — Жизни. Да, и наша ложная жизнь, может быть — Медведем, из сна Тани Лариной.

Набоков, в своих огромных комментариях к Онегину писал, что образ Тани чреват судьбой Анны Карениной. Одоевцева словно продолжает эту мысль: Таня сбегает от мужа, с любовником, она даже хочет броситься под поезд… но если жизнь несётся как поезд? Зачем бросаться куда-то? Таня-Люка, словно в зеркале пушкинского романа, становится как бы.. Онегиным, который в итоге возвращается к Павлику, смиренно сидящей на своём стульчике судьбы, как у Пушкина — Таня: всё зеркально меняется.

Забыл, как в химии называется вода, прошедшая сверх очистку, — она и не живая и не мёртвая: идеально чистая, как слеза ангела.. Вот такой стала жизнь Люки для Павлика — он даже не узнал о её измене, её жизнь стала «кино» — памятью о счастье, и не только в сердце Павлика, но и многих других, словно мысль о Люке, стала выше её Жизни и её самой, словно её самой.. и не было вовсе, на этой земле. А где же наша настоящая жизнь? Где мы — подлинные? Люка чудесно ставит себе диагноз, в постели: моя душа и мечты мои, словно зверьки, спрятались в норки.

Символично, что «зверьки» высовываются из норок, словно кончился Конец света, во время соприкосновения озябшей души Люки —  с искусством. Музыка, словно ангел, слетает к ней и.. переворачивает всю её жизнь. Она впервые понимает, что несчастна,  что фактически не живёт, а просто — «неумирает», Люка с мужем пошла в кино. Тоже, весьма символично: тени на экране, так похожи на тени в Аиде.. Может нас потому так инфернально тянет к искусству? Мы чуточку умираем в нём.. для себя и жизни своей, в которой не решаемся умереть — по настоящему. Именно в кино, режиссёр, замечает в зрительном зале Люку, её слёзы. Он знакомится с ней, пока муж пропал в гардеробе, и приглашает.. к себе, на кастинг.

Вроде банальный мотив: Золушка, прекрасный и богатый режиссёр.. Но Одоевцева играет на этом банальном сюжете, виртуозно, поднимая этот сюжет, до экзистенциальной драмы жизни и любви. Это любили делать и Достоевский и Набоков: они брали почти бульварный сюжет, и насыщали его светом души и искусства. В этом смысле, важно отметить, что сама стилистика романа похожа на сценарий. Всё в нём как бы мимолётно, как промельк кадров в темноте на стене, и даже сама любовь, душа, грусть и счастье — намеренно и курсивом опошляются и становятся как бы «кинематографическими», с киношным лоском.

Замечали, что многие наши ссоры, трагедии, словно бы лживы по самой природе, словно это всё показывают в банальном фильме? Может потому.. что режиссёры и актёры этого «фильма» — обиды, сомнения, гордости наши, мораль.. до отвращения бездарны и глупы? Боже.. как нам хочется в ссорах любовных, встать из первого ряда этого скучного и безумного фильма и просто подойти к любимой и сказать: родная.. давай выйдем из этого кинотеатра, он заколдован, я просто хочу тебя обнять и быть с тобой. Но нет. Что-то в нас прям со сладострастием упивается тем, что сидит на первом ряду обид, сомнений, морали, гордости.. и хочет «досмотреть».

Одоевцева очень тонко играет на символах, почти как Шопен… на нервах Жорж Санд. И ради такой небесной музыки, мы и прощаем милые огрехи и у Достоевского и у Одоевцевой. Режиссёра зовут — Ривуар. Нежное эхо прощания  — аревуар. И не менее грустное в своём солнечном отблеске эхо — Ривьеры, на которую хотели отправиться Люка и её муж. Встреча с этим режиссёром, фактически — встреча со сценаристом своей судьбы, а значит — это метафизическая встреча… с богом. Точнее — с ангелом. Смерти? Жизни? Время покажет. Но пока что ясно одно: эта встреча похожа одновременно и на встречу Фауста и Мефистофеля, (контракт), и на встречу Алисы с кроликом. А точнее — с котом: улыбка Ривуара, сияет чем-то прелестно-искусственным. Чеширская улыбка, по сути. Но я бы сказал так: чеширская улыбка крыльев. Причём — крыльев Люки, её любви.

В один «прекрасный» день, Люка уходит от мужа, к режиссёру. Она как бы рождается заново, пишет свой сценарий жизни, новой, счастливой. Одоевцева изумительно описывает эти муки рождения: как сказать об этом — мужу? Она даже вспоминает какую то пьесу, где жена, зная, что это убьёт её любимого, потихоньку отравляет его. Что бы не мучился. А потом умирает сама. Её как яд.. мучает любовь мужа: зачем? И тут меня поразили в сердце, слова Люки: Зачем мне его любовь, такая.. несправедливая? Беззащитная?

Это и правда, страшно: когда ты любишь кого-то.. а твоя любовь вовсе не нужна и причиняет ему только боль. Фактически, человек нуждается в пирожном, больше, чем в тебе. И это нельзя вынести: ты, равен пирожному. И пирожное даже больше тебя и важнее чем ты. Пирожное, по крайней мере, не причиняет боль. И в душе рождается страшная мысль, экзистенциальная в своём ужасе, мысль: что-то в нашей душе, желает смерти… если не этому любящему человеку, то его любви, или своей любви, к нему. Конечно, я чуточку утрирую, и, хочется верить, что между пирожным и мной, мой смуглый ангел выберет меня.. Но ночью я проснусь от крика своего, ибо приснится, как я любимая, сидим в московскому кафе, и официант спрашивает у неё: хотите пирожное, или Сашу? И мой ангел, грустно улыбается мне и заговорщицким шёпотом говорит, касаясь руки очаровательного голубоглазого официанта: а с чем.. пирожное?

Я не знаю.. может, через 10 000 лет, человечество дорастёт до нравственной правды о том, что любовь — выше жизни, а значит, отречься от любви, или солгать в любви, или пожелать смерти любви — быть может ещё более страшный грех, чем убить человека. Потому что человек — он прелестно-мимолётен, как солнечный зайчик вечности: его желания, печали, радости.. шелестят на травке, на стене храма, Но это не Весь человек.. А весь человек — не в теле: в любви. И убить любовь, всё равно что убить бога. Может потому бог и молчит? Мы просто век за веком, убиваем в наших сердцах — любовь. Зато вместо неё, сыто и счастливо, живут чудовища морали, обид, сомнений, дружбы даже.. Мне кажется иногда, что расстаться с любимым и стать с ним просто другом… так же ужасно — иногда, — как перейти в другую религию, предав всё что можно. Прости, любимая, что не могу с тобой дружить: ты для меня… как христианство. Моё единственное христианство, в моём безбожном сердце: ты — единственная моя связь с богом и небом.

До слёз трогает момент, когда муж Люки — Павлик, обнимая её, не знающую как с ним расстаться, говорит ей нежно: я так тебя люблю.. что хочется, что бы ты была моей дочкой. Я бы тебя мыл, кормил, нёс на руках — спать. И у Люки, и у меня, как в зеркале — одинаковые слёзы бегут по щекам.. Это было бы идеально, думает Люка: если бы мой муж, Павлик, был моим отцом, он бы просто ласково улыбнулся мне, увидев меня с Ривуаром, и пожелал мне счастья. И тут меня накрыло: это ведь трагедия жизни, сравнимая со смертью, когда мы женимся или выходим замуж, в сущности, за милых друзей, а не по Любви. Мы их любим… но не так, как могли бы Любить. И получается почти что метафизический инцест, по сути — мрачнейший трагический разврат, которого просто не замечает этот злобный аутист — мораль: мы фактически живём вместе, со своими родственниками, и занимаемся с ними сексом.

В большинстве случаев, те, за кого мы вышли замуж, или на ком женились, должны были бы стать нашими друзьями, или братом милым, сестрой… а мы спим с ними, сращиваемся судьбами, а когда приходит Та самая любовь — невинная и небесная, она как в злом зеркале, сразу становится греховной и трагичной. Может так и проверятся настоящая любовь? Павлик, готов был стать отцом для своей жены. Да может он и не любил её «по настоящему». Да и что есть «настоящее?». Из него и правда вышел бы идеальный отец для Люки, и все были бы счастливы. Но это тоже любовь.

О мой смуглый ангел… разлука с тобой, для меня больше, больнее — чем разлука тела с душой, после смерти. Я уже давно не живу, а - «неумираю». Я был бы рад быть с тобой, неземной, кем и чем угодно, лишь бы с тобой: братом твоим, сестрой, странным пегим щеночком, ласкающимся к твоим милым ножкам. Да хоть носочком твоим белым! И пускай тебя ласкает другой… мне бы просто прижаться носочком к твоей милой ноге. Из меня вышел бы странный братик. Не смейся. Братик ведь может лежать в одной постели с сестрой? Это ведь не грех? Мы бы лежали в одной постели при твоём любимом человеке, и он бы нам улыбался. Похоже на рай, правда?

Я бы лежал с тобой в постели, уткнувшись счастливой небритой мордочкой, в твою милую подмышечку, и дышал бы тобой, дышал… моя голубоглазая мордочка была бы в счастье, как мордочка щеночка — в молочке. Я бы даже примурлыкнул. Хотя щеночки не мурлыкают. А твой любимый сказал бы тебе, за ужином: знаешь, милая, мне иногда кажется, что твой брат.. странный. Он точно брат тебе? Он вчера поцеловал моё ухо, за ужином.. Знаешь почему? Потому что ты меня поцеловала в это ухо..

И другой момент меня пронзил, в романе. Люка, живёт уже с режиссёром. Кстати, она снимается в фильме, где фактически разыгрывается её жизнь, но она не знает об этом, и она в фильме умирает и превращается в ангела и снова возвращается на землю. Любопытный момент, к слову: Люка — не талантливая актриса, но именно в этой роли она играет гениально.. потому что играет свою жизнь, свою боль. Это к вопросу «на подумать». Почему мы так часто, живём свою жизнь — бездарно, а в «фильме» дружбы, или любви Той самой, словно вспыхивает Та самая жизнь наша, словно бы задуманная богом? Почему нельзя с самого начала нам жить и любить — гениально?

Так вот. Люка уже живёт с Ривуаром, любовником. Он бреется перед зеркалом, и Люка сидит рядом и мечтает: пена.. как борода седая. Вот бы сразу состариться, и жить вместе. Да, меня снова накрыло. Этот глупый мир, и правда придуман каким-то мрачным аутистом. В хорошем мире, должен был быть такой закон, чтобы люди не сходили с ума от любви и не умирали, не мучились, как в аду: если уж так положено, что третий в любви — лишний, то пусть в жизни был бы такой закон: двое влюблённых, остаются вместе.

Но третий… и то нерасцветшее крыло, которое мучает любимую (оно в её груди), в которую ты влюблён, как лунатики, сходились бы вместе, но на другой как бы планете времени: вы просто улетали бы с любимой на эту планету и проживали там жизнь, старились и умирали счастливыми, а потом возвращались на Землю, и там уже по желанию: любимая могла бы забыть об этом полёте, а ты бы помнил до конца жизни. Ты как бы внахлёст тратил бы свои будущие перерождения: о мой смуглый ангел… мне бы хотелось отдать за нежный твой поцелуй, не то что — жизнь, но тысячи грядущих жизней, и рай и бессмертие своё! Потому что и рай и жизнь и сердце моё.. равно пусты и скучны, без тебя, неземной.

И пусть любимая живёт с другим. Но ты бы познал сладость жизни и бога, реализовав эту задуманную богом — жизнь, когда ты целуешь милые ножки смуглого ангела, её губы милые целуешь каждое утро.. Это тайная жизнь бога в тебе — не умерла бы в муках, а расцвела. О мой смуглый ангел… мне бы пожить с тобой, как муж и жена, хотя бы недельку, на этой небесной планете, где мы вместе и где сбылась мысль бога о нас. Тогда бы я мог стать хоть братом твоим (странным), хоть щеночком твоим..

Кстати, интересный мотив в романе: Люка ощущает себя, как собака, рядом с Ривуаром. Помните Мефистофеля и пуделя? Это почти одно целое. Метафизическое. Удивительно, но Люка не столько любит Ривуара, сколько у неё пробились при встрече с ним — исполинские крылья счастья, Той самой жизни. Возник образ в голове: крылья пробились из тела. как пена шампанского, из бутылки.. По сути, мы видим не чудо любви — её в романе почти нет, но чудо того, как расправляются эти исполинские крылья, и Люка любит фактически не Ривуара, а свои исполинские крылья счастья, они как бы затмили весь мир, её судьбу затмили, они сияют, и в их свете пропало и сердце её и жизнь.

Так порой бывает у нас: мы любим не человека, но мечту о нём. Но часто это эгоистические и милые девиации души. В настоящей любви как раз бывает нечто схожее: мы не выдумываем человека, как часто думает большинство (Марине Цветаевой это ставили в вину, и она страдала от этого), но мы… как заметила та же Цветаева — любим человека таким, каким его задумал Бог, а не время, не его родные или общество. Это безумно важное разделение. И Люка как бы впервые увидела, ощутила себя такой — какой её задумал Бог, какой она сама себя намечтала. Просто Ривуар оказался рядом. Она не любила его, она как бы истекала любовью, как кровью. Ривуар оказался обычным чеширским зверем. Пустышкой. Как и жизнь наша, впрочем.

Пронзительный момент в романе: Ривуар просит рассказать Люку, о некой её тайне в прошлом. Она рассказывает (эпизод из романа Ангел Смерти), и.. Ривуар, остывает к Люка. А через пару дней, на эмоциях, называет Люку — мерзкой жабой, и что ему с ней противно. Тут скорее всего Одоевцева тонко подмигивает сюжету, и нам, отсылкой к русской сказке о Василисе Премудрой, и о том, как она превращалась в жабу, точнее, ночью, становилась шкуркой жабы, а сама была красавицей: в сказке, царевич вроде сжёг шкурку. Эту тему Одоевцева обыграла в сквозном образе — перчатки: Люка даже взяла перчатку Ривуара, когда шла к мужу говорить ему о расставании: сильнейший момент.

Нам ведь не то страшно и обидно, что нас обозвали как-то. На эмоциях бывает и не такое. Нам страшна тропинка мысли в душе любимого, по которой он пришёл к этой мысли, к этому образу. Значит, некая трещинка в его душе появилась. Честно, я не понимаю, как что-то в прошлом любимого, может от него отшатнуть. Если любишь, разумеется.

У меня был друг, который очень любил свою любимую, прям очень. Но однажды узнал, что она работала.. проституткой. И всё, любовь прошла. Для меня — это безумие. Чуточку безумным было, с моей стороны, в попытке залечить разбитое женское сердце — начать встречаться с этой девушкой, как бы показывая, что я принимаю её — целиком! А любовь моего друга - не поднялась над моралью. Над  «мужским». Это всё то же пошлое кино, если мы любим только в пространстве мужского или женского, и не выходим за их рамки. Страшно это, не правда ли, когда кто-то за нас снимает нашу жизнь и чувства, а не мы сами? И не важно, мораль это, мужское, женское, сомнение.. обида. Мы словно умерли или ещё не родились.

До слёз в горле.. до бабочек — в горле: Люка пыталась вернуть своего Ривуара, этого пошляка, так по женски.. красотой нового платья, новой грациозной причёской. Ребёночком.. Для мужчины это — квантовая механика. Бред. Потому что женщина в любви, выходит за границы своего тела, души, пола даже. Её платье, волосы, слова, слёзы, улыбка… являются как бы эманацией крыльев её, которые тянутся к любимому — нежностью и красотой. В этом плане, мужчины, как неандертальцы: живут на пару тысячелетий в прошлом, и не понимают этого.

В этом же косвенном смысле, «стайкою наискосок», женщины часто и любят: как Люка — чуточку в сторону: свои крылья любят, касающиеся любимого, своими крыльями — любят, сросшиеся с любимым. Женщине, как хорошем вину, нужно время, чтобы эти крылья вполне стали музыкой: это порой бывает и через год после встречи, иногда, через несколько лет после расставания, или после смерти возлюбленного: но женщина как бы сама становится гением-режиссёром и актёром — жизни, и впервые любит так, как мало кто может любить. Жаль, что часто это бывает уже поздно.

Смерть главного героя романа, потрясает тем, что она описана так, как ты ожидаешь это от Андрея Платонова, но не от милой Одоевцевой. Сомнамбулическая смерть. Но ведь и любовь — сомнамбула. Ты читаешь о разбитом вдребезги, как зеркало, сердце девушки, её потоке сознания.. нет, потоке сердца, которое даст фору и Анне Каренине, и ты читаешь, читаешь мысли о боли и жизни и любви… и не сразу понимаешь, что женщина уже умерла, а её мысли как бы ещё живут, движутся, как зеркало, которое на миг отвернула от себя девушка и в нём отразились птицы, облака, чудесный клён.

И ты читаешь, читаешь.. мысли женщины, и не веришь ещё, что она умерла. Может это сон? Жизнь ведь — сон? Глупая пьеска? Просто нужно проснуться… в любви. Может сейчас ты прочтёшь, как женщина проснулась, и ей всё это только снилось? Но вот ты листаешь страницы, одну, вторую, третью… листаешь сны, боль свою. Жизнь свою. Страшно долистать до  конца. Страницы как бы листают твои пальцы и тебя.. и не понятно, книга ли сейчас закончится, или ты.

Ты словно ехал на поезде, смотрел в тёмное окно. Мгновенный свет, радуга слёз, словно поезд проезжал станцию Рай, ты моргаешь чуть медленней, чем положено, шепча милое имя смуглого ангела… открываешь глаза — ты стоишь в тёмном поле, в высокой траве, а поезд едет дальше. Я в детстве боялся вот так остаться в тёмном поле, когда сидел у окна и моё отражение, озябшим и нежным призраком скользило по траве и оврагам. Боялся, что каким-то образом, я и отражение моё в окне, поменяемся местами и я останусь в ночном поле. Звёзды, осенней листвой, шелестят над головой; какой-то одинокий зверёк, робко лизнул твою ладонь.. Как там у Есенина? —

Ах ты ночь! Что ты ночь, наковеркала! Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один, и разбитое — зеркало.

Ну вот, рецензия дописана. Рецензия ли это? Или исповедь? Или разбитое зеркало моей жизни? Я точно знаю, что многие пролистывают мои рецензии, смеются над ними, или не дочитывают, или шепчут вслух: дурачок ты, Саша. А между тем… на исповеди перед священником, при смерти, или перед ангелом, после смерти, я не открою свою кровоточащую душу — больше, чем в моих «рецензиях». Которые давно уже не рецензии, а письма — ангелам.