Цитаты из книги Морфий

Анна К. боится. Успокоил ее, сказав, что я с детства отличался громаднейшей силой воли.

Помнится, в «Войне и мире» описано, как Петя Ростов в полусне переживал такое же состояние. Лев Толстой — замечательный писатель

Приписка крупными буквами: «В смерти моей прошу никого не винить. Лекарь Сергей Поляков 13 февраля 1918 года».

и мелкий, точно ртутный Лев Толстой – замечательный писатель

стала всматриваться в бескровные веки раненого (глаза его были закрыты). Тени серо-фиолетовые, как тени заката, все ярче стали зацветать в углублениях у крыльев носа,

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, – как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!  за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое. 

Тут я вспомнил все… холодные коридоры… пустые, масляной краской выкрашенные стены… и я ползу, как собака с перебитой ногой… чего-то жду… Чего? Горячей ванны?.. Укольчика в 0,005 морфия. Дозы, от которой, правда, не умирают… но только… а вся тоска остается, лежит бременем, как и лежала… Пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя, чтобы меня выпустили?..

Больше всего я ненавижу солнце, громкие человеческие голоса и стук.

«.. тем и был страшен, что он не был страшен»

Сады Семирамиды!

— Как-с, — прищуриваясь, спросил он, — вы изволите быть недовольным, что вас превратили в человека? Вы, может быть, предпочитаете снова бегать по помойкам? Мерзнуть в подворотнях? Ну, если бы я знал!.. — Да что вы все попрекаете — помойка, помойка. Я свой кусок хлеба добывал. А ежели бы я у вас помер под ножиком? Вы что на это выразите, товарищ?

Он встретил меня жалостливо, но сквозь эту жалость сквозило все‑таки презрение. И это напрасно. Ведь он – психиатр и должен понимать, что я не всегда владею собой. Я болен. Что ж презирать меня?

Чай не водка, много не выпьешь.

Пей, да дело разумей.

Не вино пьянит человека, а время.

Февраля двадцать девятого выпил штоф вина проклятого.

Помолимся, помолимся Творцу, мы к рюмочке приложимся, потом и к огурцу.

— Простите, профессор, не пса, а когда он уже был человеком. Вот в чем дело.
— То есть он говорил? — спросил Филипп Филиппович.— Это еще не значит быть человеком! Впрочем, это не важно. Шарик и сейчас существует, и никто его решительно не убивал.

— В спальне принимать пищу,— заговорил он немного придушенным голосом,— в смотровой читать, в приемной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать?! Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!! —

Я теперь вою, вою, вою, да разве воем поможешь?