Волк и шёлк
Работу над «Волком» автор начал в 1932 году, но закончил ближе к 1949-му (помешали активная общественная деятельность и последовавший за ней длительный арест), за два года до выхода романа «Воды Хаконэ», и легко заметить, что за эти два года Тэру Такакура как писатель сильно вырос — в «Волке» плохо всё, что в «Водах Хаконэ» хорошо. То есть, в в «Волке» плохо всё.
События «Волка» разворачиваются в 1929-м году, в центре повествования — кризис шёлковой промышленности. В этом маленьком (всего-то 120 страниц) произведении целых шестнадцать глав и две сюжетных линии: борьба трудящихся против капиталистов, выжимающих последние соки из рабочих и крестьян, и семейная драма, которая в аннотации названа детективным расследованием, а по факту представляет собой унылое выковыривание скелетов из фамильных шкафов. Объединяет эти две линии главный герой, сын преуспевающего шёлкопромышленника, юноша бледный со взором горящим и слабым здоровьем, а также скрипкой, типичный интеллигент, который прозрел и осознал.
Ни главный герой, ни все прочие не вызывают сочувствия по одной простой причине — они плохо написаны, ничего похожего на разнообразных и колоритных персонажей «Вод Хаконэ». То же можно сказать и о самой истории — ста двадцати страниц и для одной сюжетной линии было бы маловато, а тут скомкали и запихнули сразу две, ни одну не раскрыв как следует. И то, что Тэру Такакура так удивительно ярко удалось показать в «Водах Хаконэ» — радость совместного труда, который объединяет, преображает и вдохновляет, он пытался описать ещё в «Волке», но не смог, что, впрочем, естественно — какая радость труда может быть у работниц шёлковой промышленности, если им месяцами не выплачивают зарплату?
Такое ощущение, что автор пытается сфокусироваться на классовой борьбе, но фокус то и дело самовольно смещается. Даже когда главный герой делает идеологический выбор, это подозрительно похоже на выбор не между двумя идеологиями, а между двумя женщинами. С другой стороны, эротическое напряжением между пасынком и мачехой — один из немногих моментов, которые придают в целом пресному повествованию хоть какую-то остроту. Есть и другие, но их очень мало. Мне из ста двадцати страниц понравилась только одна — та, на которой девушки-прядильщицы, услышав во время пятнадцатиминутного перерыва голос кукушки, вспоминают стихотворение XII века. Это было очень трогательно.
— Ой, значит, эта птичка и есть кукушка? — Гляди-ка! Тряхнула головой и запела. Ну и кукушка! Никакого понятия о поэзии. Поет на телеграфном столбе. — И правда! Увидел бы поэт — заплакал бы, наверно.
19 понравилось
