МЕСЩ, едва закончив, или скорее бросив "Дневник провинциала в Петербурге" (оставил несколько глав в черновике) и устремился к новому циклу. Поводом, пищей для ума, стала обширная поездка, которую МЕСШ предпринял по родным местам Тверской, Ярославской и Московской губернии. Тут вступают личные мотивы, которые периодически возникают в творчестве МЕСЩ: покойная Салтыкова, держала в кулаке весь уезд и приобретала земельку, то здесь, то там. Всё это наследство, ещё при живо мадам Салтыковой, было не самым лучшим образом поделено между братьями и служило источником головной боли Михаила Евграфовича. Так что здесь много автобиографических элементов и наблюдения за пореформенной деревней.
МЕСЩ вообще сильно интересовался таким "безвременьем", когда старое уже отжило, но не уходит, а новое топчется где-то вокруг, но ему некуда приходить. Это время пустых речей и благонамеренных. Как известно, благими намерениями вымощена дорога, куда - тоже известно. Семья, собственность, государство - вот на чём стоит Общество. Благонамеренные речи показывают насколько выродились и прогнили внутри эти формы. Разврат вместо семьи, хищение вместо собственности, произвол вместо государства - вот что заполняет эти понятия когда нет настоящего дела.
К Читателю
Благонамеренные речи составляют пищу целой армии лгунов. Лгуны бывают: 1. Лицемерные "они забрасывают вас всевозможными «краеугольными камнями», загромождают вашу мысль всякими «основами» и тут же, на ваших глазах, на камни паскудят и на основы плюют." Собственно: закон суров, но не для нас написан, мон шер...
2. Искренние. "Это чудища, которые лгут не потому, чтобы имели умысел вводить в заблуждение, а потому, что не хотят знать ни свидетельства истории, ни свидетельства современности, которые ежели и видят факт, то признают в нем не факт, а каприз человеческого своеволия.....()Я от души уважаю искренность, но не люблю костров и пыток, которыми она сопровождается, в товариществе с тупоумием. Нет ничего ужаснее, как искренность, примененная к насилию, и общество, руководимое фанатиками лжи, может наверное рассчитывать на предстоящее превращение его в пустыню. " Тут уже и добавить нечего.
Аудиторией лгунов служит "простец". Простец служит фундаментом всех общественных "столпов". Ему полагается развесить уши для благонамеренных речей.
В дороге
Дурак. Дурррак! Возвращение в "Провинцию" после долгого отсутствия. Уже пропала патриархально-крепостническая старина, описанная Гоголем, когда жили тихо-мирно, одни пасли, другие были пасомы. Уездный город, вокруг помещичьи усадьбы и опекаемые ими деревеньки. Местность совершенно изменилась. Уже нет помещиков, пустые усадьбы, земли в руках разных проходимцев. Вырубки, "заводики", железная дорога. Да и крестьянин как-то поизносился. Вроде крепостное право отменили, должен встать народ-богатырь, а он наоборот: мельчает и спивается. Пропало то страшное давление, которое сдерживало русскую провинцию и вместо того чтобы встрепенуться, проснуться от долго сна , она расползается в какую-то слизь. И везде одно слово: "дурак". Дурака учить надо. На место крепостного духа пришёл дух мелкого (преимущественно) хищничества, везде слышатся чавканье - это едят того самого "дурака". Собственно именно в положении дурака и оказывается заезжий "барин". Ободрать его как липку и отправить "на воды", туда ему и дорога.
Кстати, о немцах:
Намеднись я с Крестьян Иванычем в Высоково на базар ездил, так он мне: «Как это вы,
русские, лошадей своих так калечите? говорит, — неужто ж, говорит, ты не понимаешь, что лошадь твоя тебе хлеб дает?» Ну, а нам как этого не понимать? Понимаем!
— Ну, и что ж?
— Известно, понимаем. Я вот тоже Крестьяну-то Иванычу и говорю: «А тебя, Крестьян Иваныч, по зубам-то, верно, не чищивали?» — «Нет, говорит, не чищивали». — «Ну, а нас, говорю, чистили. Только и всего». Эй, вы, колелые!
Охранители
Растёт крамола и растёт охранка. Уже нет стародавних мастеров заплечных дел и разных там обер-кнутобойцев (да и сколько их было?). Старые николаевские палочники и Держиморды уже не соответствовали новым временам, нужен был инструмент поделикатней, тоньше. Вроде как такой, который с искомым "нигилистом" будет на одной волне. До таких чудовищ охранки как Азеф, где уже не разберёш - это охаранка, которая проникла в Революцию или революция, которая проникла в охранку, может быть это и было одно и тоже? Здесь исправник новой формации, стильный модный, молодёжный. Тут пригождается иностранный опыт, например Второй Империи:
Соглядатай-француз — вот истинный мастер своего дела. Это соглядатай — бритва. Во-первых, он убежден, что делает дело; во-вторых, он знает, что ему надобно, и, в-третьих, он никогда сам не втюрится...().Немец, с точки зрения усердия, тоже хорош, но он уже робок, и потому усердие в нем очень часто извращается опасением быть побитым. Жид мог бы быть отличным соглядатаем, но слишком торопится. О голландцах, датчанах, шведах и проч. ничего не знаю. Но русский соглядатай — положительно никуда не годен....()....Ежели он повадлив, то всегда начинает с выпивки и потом, постепенно сдружаясь с предметом своих наблюдений, незаметно принимает его нравы и обычаи. Следя за вором, украдет сам, следя за заговорщиком, сам напишет прокламацию. И за это, к собственному удивлению, попадет на каторгу.
.
Вот! Отсутствие характера, что потом негативно сказалось на царских ловцах. Проблема ещё в том, что собственно никто точно не знает в чём, собственно, заключается крамола. Всё только догадки и предположения. Кто "благонамеренный" , а кто смутьян? Тяжело. К счастью мир не без добрых людей и наш новый исправник, Колотов, знакомит нас со своими добровольными помощниками. Терпибедов - ничего особого не представляет, костлявый, потёртый капитан. Второй оригинальней - священник, отец Арсений, запрещённый в служении (по наветам), весь такой рыжевато-белёсый, маслянистый и круглый:
полупотухшие глаза неподвижно смотрели сквозь очки и казались невидящими; тонкие, выцветшие губы едва раскрывались даже в то время, когда он говорил. Редкие светло-рыжие волосы на голове висели в беспорядке; на бороде и усах почти совсем волос не было. Говорил он солидно и приятным басом, но в голосе звучала резкая подыскивающая нотка, от которой становилось неловко.
. Вот это хороший шпион, вдумчивый, неторопливый, весь слух. Эта парочка всецело занята выжиманием крамолы из местного населения, вполне творческий подход к формированию заговоров. Колотов не скрывает своего полного презрения к ним - уважение им и не нужно. Также поражает их готовность в любой момент сожрать друг друга, когда Терпибедов разошёлся:
Прежде, я вам доложу, настоящих-то слуг ценили-с! — продолжал он, захлебываясь на каждом слове, — а нынче настоящих-то слуг...
Он вдруг оборвал, словно чуя, что незрящий взор отца Арсения покоится на нем. И действительно, взор этот как бы говорил: «Продолжай! добалтывайся! твои будут речи, мои — перо и бумага».
Хорошо передана ленивая скука, жара, грязь уголка в трактире, где сидят агенты Колотова и главное: праздная, тупая скука в которой они изобретают новые доносы для своего шефа. Кроме сатиры, действительно серьёзная проблема: царское правительство затруднялось сформулировать что считает противоправными действиями в этой области, поэтому многое оставалось в "серой зоне" , а также периодически приходилось прибегать к добровольным помощникам, от которых вреда было не меньше чем пользы.
Переписка
Здесь несколько похоже на "Господа Ташкентцы", где были "государственные младенцы" из которых потом нарождались адвокаты и прокуроры. Здесь переписка недавно оперившегося прокурора и его скучающей маменьки из поместья. Здесь опять МЕСЩ приводит мысль о том что пустые, бездельные люди рано или поздно становятся злонамеренными. Свежеиспечённый прокурор проявил излишнюю прыть в распутывании дела.
Однако так как и генералу твоему предики этого изувера понравились, то оставляю это на его усмотрение, тем больше что, судя по письму твоему, как там ни разглагольствуй в духе пророка Илии, а все-таки разглагольствиям этим один неизбежный конец предстоит.
Здесь в письме маменьки хорошее сочетание французского пустословия, показной набожности и надменной жестокости.
Столп
Здесь мы знакомимся с достойным представителем той группы которая в 1861 именно что выиграла от реформы. Это новый хищник, который уже лакомится в разорённых дворянских гнёздах. Это мещанин Осип Дерунов (фамилия вполне себе говорящая) - теперь на его могучих плечах покоится Российская Империя. Казалось бы это должно быть что-то постыдное, мерзкое, переходное. До реформы ведь мещане были непонятным сословием, так, лавочник, ремесленник. Деваться особо было некуда: дворянство крепко держало губернию. В вот когда дали "волю" одни дворяне впали в ничтожество, другие поехали в город (как МЕСЩ) или "на воды" (куда ему настоятельно советуют убраться) или стали такими же "деруновыми", которые выжимают копеечку из ближнего. Кстати об этом. Дерунов - чистый тип, он весь такой русский, крепкий, здоровый, неторопливый, основательный. Выдавливает мужика медленно, неуклонно, со знанием дела, с молитвой. В этом отношении он - монолит. Его взгляд на вещи непротиворечив:
— Крестьяне? крестьянину, сударь, дани платить надо, а не о приобретении думать. Это не нами заведено, не нами и кончится. Всем он дань несет; не только казне-матушке, а и мне, и тебе, хоть мы и не замечаем того. Так ему свыше прописано. И по моему слабому разуму, ежели человек бедный, так чем меньше у него, тем даже лучше. Лишней обузы нет.
Вот так. И никакой заботы об улучшении положения или о ближнем. Закон природы: выжать досуха и отправить восвояси. К Дерунову мы ещё вернёмся, пока только узнаём, что "слаб человек" и сам Дерунов не чужд давнему обычаю отъёма сыновей жены. Но это пока личное. Здесь новый живой тип.
Кандидат в столпы
Познакомившись с суровой мудростью Дерунова, повествователь возвращается в своё имение поскольку надо "кончать", то есть продать что можно и отбыть навсегда. Может и крестьянам пособить? Здесь ему должен помочь "верный раб" - старик Лукьяныч, всегдашний управляющий. Хотя что стоит такая верность, если уже нет господской воли? Да и какой это теперь барин? Так, недоразумение. И всё же хочется помочь барину. Тут появляется крайне неприятный персонаж Федор Никитин Чурилин, которого все называют "Заяц"
"А Зайцем прозван оттого, что он на всяком месте словно бы из-под куста выпрыгнул. Где его и не ждешь, а он тут." Что называется "метнулся кабанчиком", то есть "прыгнул зайчиком". Это деревенский маклер занятый операциями по расторговке разной дворянской недвижимости. Это человек без своих денег, но со связями. Был он когда-то просто крестьянин, но уже землю не пашет. И полностью бессовестный. Оказалась примерна все сделки закачались в состоянии совершенного облапошивания, как правило в подпитии. Собственно это или пойти упасть в ноги тому же Дерунову и согласится на его щедрое предложение. Либо продать всё своим же крестьянам в надежде, что они может быть когда-нибудь заплатят. Итог: если Дерунов зазевается, то снизу уже растёт ещё более гадкая поросль.
Превращение
Возвращение к Дерунову. Он растущий тип. Уже в его сельском состоянии можно было заметить нарушение "чистоты" его мещанского типа. Типа крохобора. Но крохобора "честного" - принципиального. Не надо быть семь пядей во лбу, чтобы понять: бедующий буржуа. Владелец заводов, газет, пароходов. С усами, цилиндром. Чтобы всё как в Париже. Эх, жаль. В своём "богатырском" облике Дерунов был прекрасен. Раньше тоже иной мог возомнить себя "буржуа", но дворянская рука его быстро осаживала. Теперь уже не то. Дерунов сам довольно ёмко сформулировал:
Парень-то уж больно хорош. Говорит: «Можно сразу капитал на капитал нажить». Ну, а мне что ж! Состояние у меня достаточное; думаю, не все же по гривенникам сколачивать, и мы попробуем, как люди разом большие куши гребут. А сверх того, кстати уж и Марья Потапьевна проветриться пожелала.
Собственно: перестать выжимать копейку, "мужичий сок", сразу отцепить. Ну и жена сына требует более изысканного общества. То есть "кавалергардов", что не встречает возражений Дерунова. Хотя повествователь отмечает, что с развитием деруновского вкуса Марья Потаповна может получить отставку и быть заменённой уже "девицу Сузетту". Чувствую и Дерунову скоро станет узко в Петербурге и его деятельность потребует европейских столиц.
Отец и сын
Художественно сильный рассказ. Можно считать некоторым продолжением к "Отцам и детям" Тургенева. МЕСЩ уже рассматривал подобное явление в "Помападурах и помпадуршах". Но за прошедшие 15 лет прибавился и фактор среды. Был Павел Петрович Утробин - помпадуром, держал Губернию, вышел в отставку. И стол и дом. И хотел вести жизнь отставного "генерала", который уже не за что не отвечает, но всем в своей губернии может тыкать. И свято уверенный что на его век хватит. Кого хватит? Крестьян хватит. Он же барин, а они мужики и должны работать на него. Тем более теперь было задумано перестройка поместья, хотелось оставить в наследство сыну приличную усадьбу. Генерал даже успел полиберальничать, в меру. Но вот наступил 1861 год и генерал стал замечать:
кто из крестьян ломает перед ним шапку и кто не ломает. Собственно говоря, ломали все, без исключения; но генерал сделался до того уже прозорлив, что в самой манере ломания усматривал очень тонкие, почти неуловимые оттенки.
.
Тут началась история отношений генерала с местным "деруновым" - Антоном Стреловым. Это был представитель растущего класса и на генеральскую усадьбу он уже обращал вожделеющие взоры. Ещё некоторое время генерал "объединился" с Антошкой и делал вид, что "держит" своё поместье, пока Стрелов потихоньку поедает его поместье. Единственная поддержка генерала - сынок, который давно делает карьеру в Петербурге, понимая, что от поместья останутся рожки да ножки. В решительный момент сынок, Пьер и Антон Стрела решили, что старика пора доесть. И доели. Пьер вернулся в СПб с деньгами на поддержание карьеры, Антон приступил к освоению генеральской земли. Образ генерала, со всей его глупостью и чванством представляет собой всех "бывших людей". Что-то там от авторов различных "брошюр" и "прожектов", которые рецензировал МЕСЩ, когда вёл колонку книжного обозрения в "Современнике". Его становится почти жаль в сцене, где сыночек решил продать отца Антону за несколько тысяч рублей и оставил его умирать.
Опять в дороге
Могу предположить, что этим очерком стоило бы закончить цикл. Это идейное продолжение очерка "В дороге". Та же панорама всеобщего растления и развращения в освобождённой от крепостного права провинции. Обмана, пьянства, рвачества. Всплыло всё худшее. Несмотря на объём существенно ничего не добавляет. Есть смешной эпизод спора ямщика с сапожником-протекционистом на пароме. Дорожные впечатления МЕСЩ печального свойства.
Семейное счастье
Очередной заход МЕСЩ на тему встречи не-дружного семейства, потом будет осуществлён в "Господах Головлёвых". Тираническая матушка-хозяйка, держит в кулаке весь уезд, сыночки-подлецы разных сортов, дочка-лапочка, висящий в воздухе вопрос о наследстве. Все друг друга очень рады видеть и горло перегрызут за чаем. Не вижу смысла здесь особо обсуждать, поскольку МЕСЩ здесь использовал свой "бродячий сюжет".
Ещё переписка
Переписка новоиспечённого офицера-бонвивана, Сергия Проказнина, со своей матушкой. Которая тоже ещё: ого!
Наш полк перебывал всюду и везде ремонтировался хорошенькими женщинами. Роскошные малороссиянки, с белыми как кипень зубами, обаятельные брюнетки-польки, мечтательные золотокудрые немки, знойные молдаванки, enfin tout ce que les diverses nationalités peuvent offrir d’exquis et de recherché en fait de femmes ( словом, все самое отборное и изысканное по части женщин, что могут представить разные национальности.).
Что же ещё надо для счастья офицера-кавалериста! А да, приударить за женой полковника.
Переписка такого свойства заменяет Nathalie de Prokaznine романы эротического свойства. Кстати, оказывается m-l de Prokaznine обладала международной славой и блистала при кан-канирующем дворе императора-круассана Наполеона №3. Сынок оказался слишком тороплив и вылетел из полка, а вот матушка была очень обрадована некоторым известиями из Франции, и укатывает в Париж рассчитывая на продолжение своей политически-эротической карьеры. Здесь МЕСЩ обыгрывает некоторые надежды на реставрацию очередного бонапартистского режима и жизнь "бездельных" и пустых людей.
14 понравилось
