Цитаты из книги Мы

Крылья — чтобы летать, а нам уже некуда: мы — прилетели, мы — нашли. Не так ли?

Дети - единственно смелые философы. И смелые философы - непременно дети. Именно так, как дети, всегда и надо: а что дальше?

...вообразите себе человеческий палец, отрезанный от целого, от руки - отдельный человеческий палец, сутуло согнувшись, припрыгивая бежит по стеклянному тротуару. Этот палец - я. И страннее, противоестественнее всего, что пальцу вовсе не хочется быть на руке, быть с другими...

Стены – это основа всякого человеческого...

Так что же, стало быть, мир – наш мир – ещё существует? Или это только инерция, генератор уже выключен, а шестерни ещё громыхают и вертятся – два оборота, три оборота – на четвёртом замрут...

Истинная, алгебраическая любовь к человечеству - непременно бесчеловечна, и непременный признак истины - ее жестокость. Как у огня - непременный признак тот, что он сжигает.

Неужели у каждого такая боль, какую можно исторгнуть изнутри - только вместе с сердцем.

Их ошибка - ошибка Галилея: он был прав, что земля движется вокруг солнца, но он не знал, что вся солнечная система движется еще вокруг какого-то центра, он не знал, что настоящая, не относительная, орбита земли - вовсе не наивный круг...

Ближе - прислонившись ко мне плечом - и мы одно, из неё переливается в меня - и я знаю, так нужно. Знаю каждым нервом, каждым волосом, каждым до боли сладким ударом сердца. И такая радость покориться этому "нужно". Вероятно, куску железа так же радостно покориться неизбежному, точному закону - и впиться в магнит.

Ближе – прислонившись ко мне плечом – и мы одно, из нее переливается в меня – и я знаю, так нужно. Знаю каждым нервом, каждым волосом, каждым до боли сладким ударом сердца. И такая радость покориться этому «нужно». Вероятно, куску железа так же радостно покориться неизбежному, точному закону – и впиться в магнит. Камню, брошенному вверх, секунду поколебаться – и потом стремглав вниз, наземь. И человеку, после агонии, наконец вздохнуть последний раз – и умереть.

Не помню, как я очутился внизу, в одной из общественных уборных при станции подземной дороги. Там, наверху, все гибло, рушилась величайшая и разумнейшая во всей истории цивилизация, а здесь – по чьей то иронии – все оставалось прежним, прекрасным.

Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, [я не хочу спасения]…

Но это не ваша вина – вы больны. Имя этой болезни: фантазия.

Я, он и она - мы треугольник, пусть даже и неравнобедренный, а все-таки треугольник. Мы - семья. И так хорошо иногда хоть ненадолго отдохнуть, в простой, крепкий треугольник замкнуть себя от всего.

Я слышу - и это еще яснее, чем видеть.

Что будет завтра? Во что я обращусь завтра?

Вечно влюбленные дважды два, Вечно слитые в страстном четыре, Самые страстные любовники в мире – Неотрывающиеся дважды два...

Она в раскрытой чашечке кресла - как пчела: в ней жало и мед.

Дети – единственно смелые философы. И смелые философы – непременно дети. Именно так, как дети, всегда и надо: а что дальше?

Я не слышал, что ему говорила I: я смотрел, как она говорила - чувствовал: улыбаюсь неудержимо, блаженно.