Цитаты из книги Мера отчаяния

Его схватили за плечо, но он, дернувшись, стряхнул чужую руку — вместе с желанием размазать журналиста по стенке.

При виде ирисов в витрине у Бьянката у него возникло искушение купить их, но он вспомнил, что зол на жену, и прошел мимо. Однако тут же представил лицо Паолы и, забыв о своем недовольстве, вернулся, зашел в цветочный магазин и купил букет фиолетовых красавцев.

— Благородные чувства всегда кажутся мне подозрительными. — Особенно, если о них говорят мужчины?

— Ты в таком виде сегодня пойдешь в школу? — спросил он будничным тоном, изучая рисунок на ее пижаме. — Очень мило. Уверен, твоим одноклассникам понравится. Воздушные шарики. Это признак хорошего вкуса — воздушные шарики. Я бы даже сказал, здесь присутствует некий шик. Любой двенадцатилетний ребенок позавидует такому модному нововведению.

он пытался сделать так, чтобы оба они забыли о ночном происшествии, понимая, что это невозможно

— Речь шла о цифре в пять миллионов франков. — Франков? — переспросил Брунетти. — Швейцарских? — Ну уж во всяком случае не французских, — произнес граф таким тоном, словно французский франк — то же, что латвийский лат.

В современном мире бизнеса человеку уже не нужно разбираться в своем деле, чтобы им управлять.

— Мне всегда были отвратительны такие женщины. — Какие «такие»? — Которые относятся с презрением ко всем остальным женщинам.

Морозини, мужчина крупного телосложения, до сих пор носил бородку, которую отрастил еще студентом во время манифестаций шестьдесят восьмого года. С годами она поседела, и он часто в шутку говорил, что то же самое произошло с его идеалами и принципами.

Как это обычно бывает, каждый из говоривших был абсолютно уверен в своей правоте и с презрением отвергал все прочие версии.

мужчины и женщины по-разному смотрят на насилие. И так будет всегда.

— Твоя мама у себя в кабинете? — Вы будете с ней ссориться? — поинтересовалась дочь, и ее рука замерла над открытым пакетом. — Почему ты так говоришь? — удивился он. — Ты всегда называешь мамочку «твоя мама», когда собираешься с ней поссориться.

— Ты не устала от людей, вспоминающих о Прусте всякий раз, когда едят пирожное или печенье?

— Люди любят придумывать новые слова, комиссар. Особенно американцы. — Придумывать? Вот так, по собственному желанию? Просто берут — и придумывают? — Да, комиссар.

в кухне показался Раффи. Он подошел к матери, нагнулся и поцеловал ее, после чего отправился к плите и налил себе чашку кофе из рассчитанной на шесть порций кофеварки. Добавив горячего молока, он вернулся к столу, сел и произнес: — Надеюсь, ты не против, что я воспользовался твоей бритвой, papà? — С какой целью? — спросила Кьяра. — Чтобы ногти подстричь? Ведь на твоем лице не растет ничего такого, что требует вмешательства бритвы.

Выдвинув верхний ящик, он был поражен, что белье Палмьери сложено двумя аккуратными стопками, носки свернуты и разложены по цветам, а потом сам себе удивился: интересно, почему это ему казалось, что киллер непременно должен быть неряхой?

Каким жалким и презренным казался этот маленький металлический предмет, который он сейчас чувствовал на бедре, — пистолет. Паола всегда называла его переносным пенисом.

Брунетти, как всегда, поразило несоответствие между внушительной фигурой этого человека и его тихим голосом, почти шепотом — словно он вечно боялся, что его услышит кто-то, кому не надо бы.

Брунетти, как это нередко случалось в последние годы, удивил тот факт, что беседа совсем не касается политики. Он не мог определить, в чем дело: то ли это больше никого не интересует, то ли тема просто слишком острая, чтобы обсуждать ее с посторонними. Как бы там ни было, политика наряду с религией стала чем-то вроде табу в разговоре, нарушать которое никто не хотел или не смел.

Иногда ему казалось, что в Италии любые ужасы можно простить, если они объясняются налоговыми соображениями. Истребить семью, застрелить свою собаку, сжечь дом соседа — если вы сделали это из-за налогов, то любой судья, любой суд вас оправдает.