Цитаты из книги Избранное

У нас только с номерками беда. Прошлую субботу я пошел в баню (не ехать же, думаю, в Америку) — дают два номерка. Один за белье, другой за пальто с шапкой.

А голому человеку куда номерки деть? Прямо сказать — некуда. Карманов нету. Кругом — живот да ноги. Грех один с номерками. К бороде не привяжешь.

Ну, привязал я к ногам по номерку, чтоб не враз потерять. Вошел в баню.

Вообще говоря, неизвестно, сколько человеку всего нужно. Наверное, больше того, чем сколько ему нужно, и не менее того, чем сколько он хочет.

Что ж, - говорю, - плакать перестали! Я, - говорю, - на вас женился, а вы сокращаетесь?

Уже наступила весна. Потом будет лето. До зимы далеко. Об отоплении думать пока не приходится. Весной хорошо думать о грамотности, хотя бы в связи с весенними испытаниями в средней школе. Что же касается данного слова, то слово действительно каверзное, доступное Академии наук и машинистке с тридцатилетним стажем.

Всё-таки, думаю, женщина играет некоторую роль в личной жизни.

Уже секретарь хотел звонить в Академию, но директор в последний момент не позволил ему это сделать. Ещё, чего доброго, попадётся какой-нибудь смешливый учёный, который напишет фельетон в газету — дескать, директор малограмотный, дескать, тревожат научное учреждение такой чепухой. Нет, уж лучше обойтись своими средствами. Хорошо бы ещё раз позвать истопника, чтоб услышать это слово из его уст. Всё-таки человек всю жизнь вращается у печей. Уж кому-кому, а ему известно, как произнести пять коче...

«Богатый бережет рожу, а бедный – одежу».

Лет, может, через двадцать, а то и меньше, у каждого гражданина, небось, по цельной комнате будет. А ежели население шибко не увеличится и, например, всем аборты разрешат – то и по две. А то и по три на рыло. С ванной.

– А, – говорит, – Егорушка, друг ситный! Я, – говорит, – знаешь ли, такую давеча заметку написал – ай-люли. А Егорка Драпов смеется. – Да уж, – говорит, – ты богато пишешь. Пушкин, – говорит, – и Гоголь дерьмо против тебя. – Ну спасибо, – говорит рабкор, – век тебе не забуду. Хочешь, тую заметку прочту? – Да чего ее читать, – говорит Егорка, – я, – говорит, – и так, без чтения в восхищении.

Несмотря на понимание бычков и тучек, стишки у Ивана Филипповича были весьма плохие. Надо бы хуже, да не бывает. Единственно подкупало в них полное отсутствие всяких рифм.

– Ах, – говорит, – Ефим, комси-комса, не вы ли сперли мои дамские часики, девяносто шестой пробы, обсыпанные брильянтами? – Что вы, – говорю, – что вы, бывшая графиня! На что, – говорю, – мне дамские часики, если я мужчина?

Раз у нее грустные глаза, значит, у нее в организме чего-нибудь не в порядке либо она истеричка, либо почками страдает, либо вообще чахоточная.

А я выкушал один стакашек чаю, и неохота мне больше. Душа, знаете, не принимает. Да и вообще чаишко неважный, надо сказать,— шваброй малость отзывает. И взял я стакашек и отложил к чёрту в сторону.

Только и есть одно - которые невесты служат. У тех без обмана: ставка, разряд, категория... Но и тут обмишуриться можно.

В общем, надо поскорей переходить на паровое отопление. А то люди стали уже позабывать эти древние слова, связанные с дровяным отоплением.

А вчера, проходя мимо, пощекотал я Егорку Драпова. Черт с ним. Хоть, думаю, и подлец, а приятный человек. Полюбил я Егорку Драпова.