Где найдешь,
на какой тариф,
рифмы,
чтоб враз убивали, нацелясь?
Может,
пяток
небывалых рифм
только и остался,
что в Венецуэле?
А что мы знаем о стране небывалых рифм? Маяковский, по крайней мере, хоть был в Латинской Америке...
Венесуэльская литература началась для меня с литературы русской. Согласно библиографической справке, Артур Услар Пьетри и его однокашники из Каракасского университета зачитывались Гоголем и Горьким, а настольной книгой всех студентов была повесть Леонида Андреева "Сашка Жигулёв". Вы знакомы с повестью Леонида Андреева "Сашка Жигулёв"? Вот! А вся Венесуэла читала!!
"Андреевского" в прозе Услара Пьетри действительно немало, - это и пристальный взгляд на безобразное и трагическое, безобразно-трагическое, если можно так выразиться, и внимание к низшим слоям общества - бродягам, босякам, изгоям, и особое чувство пограничности, "ещё не там, но уже и не здесь". Все герои Услара Пьетри чего-то страшного ждут: дезертир из "Плясок под барабан" - порки, индеец из "Оленя" - смерти любимой жены, конкистадор из потрясающей миниатюры "Прах" - собственной гибели в двух шагах от Эльдорадо, дон Лопе Лепорино [господин Волк Заяцкий] из "Мула" - ареста... И даже когда дон Лопе в приступе паники решает, что донёс правительству на него тот самый мул, у латиноамериканского писателя нет основной андреевской, да и горьковской черты - надрыва.
Его персонажи - не храбрецы и не подвижники, идущие в огонь за честь отчизны, за убежденья, за любовь. Они не кричат и не плачут, не бросают вызов Богу, не оскорбляют мироздание, не сходят с ума. Им не дано этого последнего укрытия. Они остаются наедине, без всякой защиты, с болью и позором. Неважно, будь то библейский Варавва или деревенский курокрад Хосе Габино, они одиноки до того, что никакой протест не изменит ничего.
- Варавва, ты совершил злое дело. Тебя справедливо осудили на смерть, тяжкое преступление свершил ты.
- Ты обезумел. Какое?
- Тебя надо жестоко покарать!
- За что?
- За то, что молчал.
- За то, что молчал?
- Да. Знал правду, но похоронил её в сердце своём.
И вот только теперь я понимаю, что значит основоположник литературы. Это тот, кто осмелился говорить за всех, кто молчит.
Переход от молчания к речи - это одна из важных тем Услара Пьетри. Вся интрига новеллы "Враг" - это выяснение личности медбрата: настоящий это немой или умелый притвора-шпион? Немоте доверяют. Немота безопасна. Кто не говорит, тот, естественно, и не лжёт. Мул дона Лопе, эта кощунственная пародия на Валаамову ослицу, заговорил, узрев перед собой не ангела Божия, а другую кощунственную пародию - начальника полиции... С одной стороны насилие, с другой - молчание. Violencia и silencio. И если мы не в состоянии никак воспрепятствовать первому, тогда имеет смысл прекратить второе.
Меня поразил до глубины души небольшой рассказик "Женщина". Речь в нём идёт о компании пацанов, любителей книжек о приключениях и опасных игр. Сестра одного из них, Тана, - сущая девчонка-сорванец, которая бегала-бегала вместе с ними, но... возраст взял своё, и девочка стала девушкой. Невестой. Невестой противного двадцатипятилетнего парня, наследника лавчонки с тканями и фарфоровыми вазончиками. Тогда мальчики задумали... мальчики задумали...
Неважно, что они задумали. Важно, что через много-много лет один из "неуловимых мстителей" всё-таки решил исповедоваться. Не обвинять лавочника, Тану-предательницу, сверстников, которые подстрекали, среду, которая заела, а взять и рассказать как на духу. Вот такие рассказы у Услара Пьетри - исповедальные. Его устами культура узаконенного насилия признаётся: "Я культура насилия. Я ничего умнее расстрелов, пыток и ритуалов мести не придумала. Я ищу измениться, но как - не ведаю".
Много лет Услар Пьетри вёл по телевидению программу, которая так и называлась "Человеческие ценности". Не религиозные, не классовые, не политические, не семейные. Человеческие.
72 понравилось
