Отзывы о книге Шутка

Иногда переключившись на какие-то нехудожественные тексты забываешь какое же удовольствие погрузиться в авторский мир. Как глубоко можно чувствовать персонажа. Как невозможно будучи ведущим повествование от Я совсем не соотноситься с этим авторским я.

Главный герой книги - Людвиг, который периодически шутит и эти шутки выливаются совсем не в то на что рассчитаны. Они не вызывают смеха. Вернее смех вызывают у мира вокруг главного героя который отражает ему шутку. У героя не получается контролировать шуткой мир. И в этом главная шутка.

Киндера безусловно скорее создает картину утраты. Картину лирического разочарования и потери. Ну а какое повествование должно быть у 36-летнего писателя. Но то с какой психологической достоверностью Киндера выписывает мир героя, мир его размышлений и чувств. Как он добавляет другие субъективные взгляды которые как в 7 самураях значительно расширяют общий мир книги. Персонажи касаются в друг друга в моменте и потом образ в голове остается, но реальный персонаж ушел куда-то. И непонятно куда и в какую сторону. И с ним уже не получиться разыграть не разыгранную пьесу. И это одновременно смешно и грустно.

Кундера так филигранно смешивает иронию и философию, при этом поместив это все в конкретный исторический контекст (очень близкий нам) и психологию. Что в конце читатель одаряется мощной волной сметающего его послевкусия. И общий привкус конечно горький. Но общая человечность текста перевешивает все и читатель остается на этой глубине. И спокойно из нее может уснуть снова.

"Пусть мое имя ни в ком не отзывается печалью" Во всех романах Кундеры много политической, психологической и даже филологической тематики, но сегодня я расскажу вам об одном из моих главных литературных страхов: быть Геленой рядом с Людвигом. Быть не женщиной - а инструментом (отмщения, в данном случае). То, что видится нам в самых страшных снах: неумение распознать ложь, страх доверится другому человеку; и после таких книг он усиливается втрое. И, как следствие, :"Я уж так изъеден недоверием, что если кто-то признается в своей любви или нелюбви к чему-то, я не отношусь к этому всерьез, а, точнее сказать, воспринимаю это лишь как свидетельство его самостилизации". Правда подобного отношения я боюсь еще больше. Еще, и главным образом, книга о том, как одно случайное событие может навсегда изменить жизнь; один неверный выбор, одна нелепая шутка. Фаталисты будут рады, а я как-то не прониклась. Правда и в этом есть доля истины: мы никогда не сможем вернуться на предыдущий уровень и переиграть. Очень привычная форма повествования для Кундеры: анализ воспоминаний, прошлого опыта. Настолько привычна, что его книги запоминаются мной хуже любых других. Это как сборник рассказов "Сцены из жизни за стеной" Вишневского, прочитанный за один вечер: в памяти остается только общее настроение и парочка хороших цитат.

"Преуменьшенная ценность и развенчанная иллюзия, полагаю, имеют равно убогую плоть, они подобны друг другу, и перепутать их проще простого"

"Величайшая черствость души - потерять уверенность в подлинности лица, когда-то столь любимого"

"Женщина не может быть без эмоций, она просто перестает быть женщиной"

"Человек больше всего мечтает о том, что ускользает от него"

"Человек в минуту несчастья пытается найти утешение в том, что свою печаль связывает с печалью других"

"Молодые люди неповинны в том, что любят играть; неготовые к жизни, они поставлены ею в готовый мир и должны действовать в нем как готовые личности. Поэтому они поспешно хватаются за общепринятые формы, примеры и образцы, которые их устраивают и им к лицу, и играют"

"На одиночество человека обрекают не враги, а товарищи"

"Я, признаться, люблю в женщине не то, чем она есть сама по себе и для себя, а то, чем она обращена ко мне, чем становится для меня. Я люблю ее как персонаж нашей общей истории"

"Когда мужчина ждет женщину, он с трудом находит в себе способность думать о ней, и ему ничего не остается, кроме как прохаживаться взад-вперед (более спокойно или менее) под ее застывшим образом"

"На одиночество человека обрекают не враги, а товарищи."

Величаво-холодная, но в то же время острыми иглами пронизывающая все органы чувств, книга. Полная палитра чувств буйным цветом расплескивается по душе во время прочтения, маятником качаясь от щемящей беспросветной грусти до взрывной радости, сменяемой глубоким унынием.

Я долго откладывала чтение, понимая, что у меня осталось всего пара непрочитанных произведений этого, пожалуй любомого из ныне живущих, мною авторов. Но час пробил. Книга попала мне в руки. Странная особенность, но Кундера - единственный, кого я неизменно читаю с карандашом в руках. Его книги - просто кладезь парадоксально потрясающих мыслей! Их хочется выписывать, их хочется запоминать. О них хочется думать! У него хочется учится жизни и пониманию этой самой жизни. Он как рентген - видит героев насквозь, при этом не убивая их естественность и, не делая их своими марионетками. Вообще сложно поверить, что это только персонажи. Порой мне кажется, что я смотря в книгу, вижу документальный фильм, отличительная черта которого заключается лишь в том, что я слышу поочередно мысли людей, в него попавших.

Молодые люди неповинны в том, что любят играть; не готовые к жизни, они поставлены ею в готовый мир и должны действовать в нем как готовые личности. Поэтому они поспешно хватаются за общепринятые формы, примеры и образцы, которые их устраивают и им к лицу, — и играют. <...> Молодость страшна: это сцена, по какой ходят на высоких котурнах и во всевозможных костюмах дети и произносят заученные слова, которые понимают лишь наполовину, но которым фанатически преданы. И страшна история, ибо столь часто становится игровой площадкой для несовершеннолетних; площадкой для игр юного Нерона, площадкой для игр юного Наполеона, площадкой для игр фанатичных орд детей, чьи заимствованные страсти и примитивные роли вдруг превращаются в реальность катастрофически реальную. Когда я думаю об этом, в голове опрокидывается вся шкала ценностей: я проникаюсь глубокой ненавистью к молодости и, напротив, — каким-то парадоксальным сочувствием к преступникам истории, в чьей преступности улавливаю лишь ужасное неполноправие несовершеннолетия.

Сюжеты, лежащие в основе романов Кундеры стары как мир. И писано расписано на эти темы куча довольно пустых, скучных и тривиальных романов. НО Он - мастер жанра, всегда умеет из самого простого вылепить нечто невероятное! Казалось бы, расплетая клубки человеческих мыслей (объясняя и упрощая ситуацию), он заплетает и усложняет канву повествования. Невольно поражаюсь каждый раз, как ему это удается. С каждой книгой Кундера убивает во мне мои идеалистические атавизмы, касаемые любви, жизни, дружбы. Это болезненно. Но я согласна еще на тысячу подобных смертей, лишь бы ОН продолжал писать, мой личный гениальный проводник в мир человеческих душ.

Простой и ясный. Но что это, простой и ясный? Все дело в том, чтобы человек был такой, какой есть, не стеснялся бы хотеть того, чего хочет, и мечтать о том, о чем мечтает. Люди становятся рабами этикета. Им сказали, что они должны быть такими-то и такими, и они стремятся быть такими и до последнего вздоха так и не узнают о себе, кто они были и кто они есть. Оттого они никто и ничто, и поступки их двойственны, неясны, сумбурны. Человек прежде всего должен иметь смелость быть самим собой.

Так сложно описать свои впечатления от этой книги. Наверное, потому, что мне, как и девице Брожовой, то время, тот мир кажется чем-то далеким и нереальным. А он был. Жестокий, опустошенный мир, где идеи были важнее человеческих судеб и даже жизней, где даже самый преданный коммунист мог вдруг стать врагом народа, где за глупую шутку приходится расплачиваться слишком дорогой ценой. И все же Кундера пишет не только об этом. Самые лучшие шутки придумывает сама жизнь. Правда, шутки эти грустны и циничны. Такой вот у нее черный юмор. Так что жизнь - это еще один персонаж книги, наравне с Людвиком, Ярославом, Геленой и Косткой. И Люцией, также очень важной фигурой, хоть от ее лица и не ведется повествование. Загадочный и трогательный образ Люции проходит через все повествование, постепенно изменяясь, доносит до читателя, как и до Людвика, идею понимания и принятия мира таким, как он есть, со всеми сложностями и несправедливостями, с неумолимым течением времени, с пугающей незначительностью наших стремлений и планов. Вот как-то так отозвалась во мне эта книга, оставив послевкусие светлой грусти и теплой жалости пополам с любовью.