Цитаты из книги Тонкие письма

Ужасно не люблю слова "никогда". Если бы мне сказали. что у меня, например, никогда не будет болеть голова, я б и то, наверное, испугалась.

Из парикмахерской выскочила знакомая дама. — Безобразие! Жду три часа. Все парикмахерские битком набиты… Вы уже завились? — Нет,— отвечаю я растерянно. — Так о чем же вы думаете? Ведь большевики наступают, надо бежать. Что же вы так нечесаная и побежите?

— Понимаете, какой ужас,— потрясая руками, рассказывал он.— Прибегал сегодня в десять утра к Аверченке, а он спит, как из ведра. Ведь он же на поезд опоздает! — Да ведь мы же только через пять дней едем. — А поезд уходит в десять. Если он сегодня так спал, так почему через неделю не спать? И вообще всю жизнь? Он будет спать, а мы будем ждать?

В представлении любящего — не замечали ли вы этого? — у любимого есть всегда свой метафизический возраст. Какой-нибудь запечатленный сердцем момент живет в нем вечно. Так, помню я, одна любящая жена, которую муж ожидал в ресторане, спросила у швейцара: — Не проходил ли здесь сейчас худенький брюнет с черными усиками? — Нет, — отвечал швейцар. — Старичок один толстенький сейчас пришел — лысый и бритый. Да вот он сидит. Она обернулась и узнала своего мужа…

"Мать"

Оленушка стала убежденной вегетарианкой, ва­рила для себя какие-то прутья и таскала кусочки мя­са у мужа с тарелки.

— Ну что ж,—успокоила ее другая.—Писатель должен многое испытать. Максим Горький в молодо­ сти нарочно пошел в булочники. — Так ведь он в молодости-то еще не был писа­ телем,— заметила собеседница. — Ну, значит, чувствовал, что будет. Иначе за­ чем бы ему было идти в булочники?

Любил говорить фразами одного персонажа из «Леона Дрея» Юшкевича. — Сегодня очень холодно. Подчеркиваю «очень». — Удобно ли вам в этой комнате? Подчеркиваю: «вам». — Есть у вас книги для чтения? Подчеркиваю: «для».

Но вскоре одесский быт надоел. Жить в анекдоте ведь не весело, скорее трагично.

Уверенность, что буквально никто не со­бирается нас расстреливать, наполняла душу радостным удивлением и довольством.

"Когда идёшь по канату, - рассказывал мне один акробат, - никогда не следует думать, что можешь упасть. Наоборот. Нужно верить, что всё удастся, и непременно напевать."

Да, голубчик, не разглядел, видно, кого садишь? Теперь вези. Страшный, черный, бесслезный плач. Последний. По всей России, по всей России… Вези!.. Дрожит пароход, стелет черный дым.

Жизнь пишет свои произведения по формуле ста­ринных романов. С эпилогом: «Ирина вышла замуж и, говорят, счастлива. Сергей Николаевич нашел забвение в общественной деятельности…» Все быстро, торопливо и все ненужно.

Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера. Ничем тебя не сломить!

Вспомнился Гуськин: "Жизнь бьёт ключом по голове..."

Иногда вечером собирались почитать вслух газетную хронику. Не жалели огня и красок одесские хроникёры. Это у них были шедевры в этом роде: "Балерина танцевала великолепно, чего нельзя сказать о декорациях." "Артист чудесно исполнил Элегию Эрнста, и скрипка его рыдала, хотя он был в простом пиджаке." "На пристань приехал пароход." "В понедельник вечром дочь коммерсанта Рая Липшиц сломала свою ногу под велосипедом."

Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-ка­кие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…

Последний мой поклон русской публике на рус­ской земле. Прощай, мой последний поклон…

Я заступилась за «Шилку». Что же из того, что она мала? Она тем не менее пришла в Черное море именно из Владивостока. — Мы это и считаем удачной случайностью, ко­ торая, наверное, больше не повторится. И сейчас она, наверное, попала бы в тайфун. Мне неловко было объяснять ему, что для меня лично тайфун и есть самое интересное.