Цитаты из книги Мастер страшного суда

Каждый из нас в самом себе носит свой страшный суд.

Все мы - неудавшиеся произведения великого творца. Мы носим в себе страшного врага и этого не подозреваем. Он не шевелится в нас, он спит, лежит как мертвый. Горе тому, в ком он оживает.

Слова, которые вы произносите, рождаются мёртвыми и не успеют слететь у вас с языка, как уже отдают запахом тления.

Женщины устроены иначе, чем вы, мужчины. Вас отталкивает некрасивая женщина. Но мужчину женщина может любить, даже когда он горбат, или уродлив, или глуп. Именно за глупость может женщина любить мужчину.

Человеческая подлость останется, а она из всех орудий убийства самое смертоносное орудие.

Человеческая подлость <...> из всех орудий убийства самое смертоносное орудие.

Человек часто просыпается утром с мыслью, которая была у него последнею перед тем, как он заснул.

Центры фантазии суть в то же время центры страха. Вот в чем суть! Страх и фантазия неразрывно связаны между собой. Великие фантасты были всегда людьми, одержимыми страхом.

От человека, не умеющего смеяться, нечего ждать и милосердия!

К жен­щине нуж­но под­ни­мать­ся вверх по четы­рем лес­тни­цам и с зами­ра­ю­щим сер­дцем зво­нить у ее две­рей. И нуж­но не зас­тать ее дома, чтобы разо­ча­ро­ван­но спус­кать­ся по лес­тнице, потому что тог­да толь­ко чув­ству­ешь, что любишь ее. Но жен­щина, кото­рую мож­но вся­кий раз, как при­дет охота, най­ти в кафе с такою же уве­рен­нос­тью, как «Сим­пли­цис­си­мус» или ежед­нев­ную газету, теряет в цен­нос­ти и ста­но­вит­ся пов­сед­нев­ным явле­нием.

Жен­щины устро­ены иначе, чем вы, муж­чины. Вас оттал­ки­вает нек­ра­си­вая жен­щина. Но муж­чину жен­щина может любить, даже ког­да он гор­бат, или урод­лив, или глуп. Имен­но за глу­пость может жен­щина любить муж­чину.

На рисунке не было ничего, кроме тернового кустика, облетевшего деревца с тонкими сучьями, талого снега, мутной лужицы да кусочка забора, но за всем этим стояло волшебство, невыразимое словами: там было зимнее оцепенение и вместе с тем предчувствие весны, там была нищета и невзрачность и вместе с тем свойственное только нищете и невзрачности очарование.

Предоставить события естественному ходу ‒ это значит признать: я слишком глуп, слишком ленив или слишком бессердечен.

Правда, долги -- вещь гнусная, и не надо умножать их по всему свету. Ведь они подобны укусу змеи: кажется, пустяк, ранка, а человек умирает...

-- Если я рисую портрет человека, -- сказал он скорее для себя, нежели для остальных присутствующих, -- то мне мало даже того, что я вижу его лицо. Человеческое лицо -- вещь изменчивая, и сегодня оно выглядит так, а завтра -- иначе. Я задаю своему натурщику множество вопросов, я не отстаю от него до тех пор, пока не проникну в самое его сердце. Только так я могу сделать нечто стоящее.

Ты помнишь, -- сказал он, -- как я говорил тебе, что астрология, которую так почитают многие невежды, в сущности является глупой и распутной дочкой благородной науки о звездах. Я ее терпеть не могу, но, как многие заблудшие дети, она кормит за счет своих прелестей бедную мать, о которой никто и знать не хочет...

Жизнь детей человеческих, – возразил ангел, – и так бедна и обременена скорбью. Почему же вы отягощаете ее такой любовью, которая рушит ваш разум и делает нищим сердце?

Банальная мелодия танца, таков ритм жизни и смерти, так мы приходим и так уходим. То, что потрясает нас и повергает ниц, становится иронической усмешкой на лице мирового духа, для которого и страдание, и скорбь, и смерть земнородных не что иное, как извечно и ежечасно повторяющееся явление.