Цитаты из книги Пьесы

Некоторые физиологи утверждают, что длина носа — верный показатель ума, доблести и прочих достоинств и что у великого человека не может быть маленького носишки. Многие физиологи женского пола видят к тому же в крупном калибре сей почтенной части лица весьма доброе предзнаменование. Между тем Сократ был курнос: правда, он признавался, что с младенчества имел порочные наклонности и что, быть может, только из-за природной лености не сделался большим злодеем; на лицах у Цезаря и Наполеона красовались орлиные носы; выдающийся нос старика Корнеля был подобен горному пику. Взгляните на портреты, на медали — вы увидите, что чем прославленнее герой, тем длиннее (но отнюдь не мокрее!) у него нос. Если чернокожие невольники по большей части и тупоумны, то вовсе не из-за приплюснутых голов, — форма черепа здесь ни при чем; дело в том, что они курносы, как сама смерть. Слоны, которые умственным развитием могут пристыдить иных поэтов, обязаны столь выдающимся разумом одной лишь необычайной протяженности носов — поскольку хобот и есть их истинный нос в пять-шесть футов длиной. Уж не взыщите!

Теофиль Готье «Сирано де Бержерак» (пер. Елена Вадимовна Баевская)

Он умер от горя, от нищеты, а может быть, и от голода, в том возрасте, когда гений только еще начинает в полной мере сознавать свои силы и постигать высоты, до которых ему дано подняться на крыльях вдохновения. Стоит ли вступать на стезю сочинительства, если, к несчастью, поступки твои не согласуются с требованиями света, а душа свободна и неспособна к низкопоклонству? Какая холера понесла его на эту галеру?* Бедный Сирано!

*Какая холера понесла его на эту галеру? — ставшая крылатой цитата из пьесы Сирано де Бержерака «Проученный педант».

Шарль Нодье «Сирано де Бержерак» (пер. Елена Вадимовна Баевская)

«Увы! — произнес я не так давно, предаваясь мрачным раздумьям о превратностях моей нелегкой жизни, — неужели и впрямь таков итог так называемой литературной карьеры? Вечное забвение, наступающее вслед за смертью, а подчас и опережающее ее! Да стоило ли вообще писать?».

А ведь я жил в изгнании, как Данте, томился в тюрьме, как Тассо, и влюблялся еще глупее, чем Петрарка. Скоро я ослепну, как божественный Гомер и божественный Мильтон. В хромоте я, правда, уступаю Байрону, зато из пистолета стреляю лучше. В естественных науках я по меньшей мере столь же силен, как Гете, в старинных книгах разбираюсь не хуже Вальтера Скотта и ежедневно выпиваю на одну чашку кофе больше, чем Вольтер. Таковы неоспоримые факты, но потомство — если, конечно, оно у нас будет — не узнает о них ни слова.

«Видимо, — сказал я себе после пятнадцатиминутных размышлений на эту тему, — чего-то мне явно недоставало. — Мне недоставало двух вещей, — добавил я, поразмышляв еще пятнадцать минут. Во-первых, таланта, который достоин славы. Во-вторых, непостижимой благосклонности случая, который ее дарует».

Шарль Нодье «Сирано де Бержерак» (пер. Елена Вадимовна Баевская)

...однажды на мой вопрос, с какой целью он читает сочинения других авторов, господин де Бержерак отвечал мне, что делает это, дабы иметь представление о том, как именно грабят они друг друга; что если бы ему пришлось судить за подобные преступления, он карал бы их более сурово, чем грабежи на большой дороге, поскольку слава куда дороже одежды, коня и даже золота, а те, кто, желая себя возвеличить, тайком переписывают чужие страницы, подобны разбойникам, надевающим краденое прямо в кладовых у того, кого обирают, и что если бы каждый из сочинителей говорил только слова, до него никем не сказанные, библиотеки были бы менее громоздки, зато более удобны и полезны, а человеческой жизни, как она ни коротка, почти хватало бы на чтение и приобретение знаний, меж тем как теперь мы тщетно и мучительно растрачиваем время, перебирая сотни тысяч томов, не стоящих ломаного гроша или повторяющих не раз уже читанное, в поисках одного более или менее сносного.

Анри Лебре, предисловие к «Иной свет, или Государства и империи Луны» (пер. Елена Вадимовна Баевская)

Впрочем, его ненависть к подчинению не ограничивалась только неприятием зависимости, которой требует знать от своих приближенных; эта ненависть распространялась гораздо дальше, вплоть до всего, что, по его разумению, угнетало мысли и верования, и в своих воззрениях он хотел быть столь же свободным, сколь и в самых обыденных поступках; он высмеивал людей, которые, ссылаясь на авторитет какой-нибудь цитаты из Аристотеля или иного автора, домогаются права вершить суд по любому важному вопросу, хотя их доводы сто раз на дню можно опровергнуть обыкновенными и простыми опытами, и делают это не менее беззастенчиво, чем ученики Пифагора со своим «Magister dixit».* Отсюда вовсе не вытекает, что в нем не было того глубокого почтения, какого заслуживают великие философы древности и нашего времени, но большое разнообразие их учений и досадные противоречия между их выводами укрепляли его в той истине, что необходимо быть вполне независимым в собственных суждениях: Nullius addictus jurare in verba Magistri.**

*лат. «Так сказал учитель». Вошедшая в пословицу ссылка схоластов на Аристотеля, характеризующая бездумное преклонение перед чьим-либо авторитетом. **лат. «Не присягай на верность словам какого бы то ни было учителя».

Анри Лебре, предисловие к «Иной свет, или Государства и империи Луны» (пер. Елена Вадимовна Баевская)