Цитаты из книги Часовщик

У честного мастера и часы не лгут

Бесконечная жизнь отнюдь не присуща мирозданию, ибо все его отдельные части смертны. А значит, и Вселенная — те же подверженные износу башенные куранты, которые однажды пробьют полночь.

Он уже чувствовал эту свободу — свободу единственной избежавшей общей судьбы, закатившейся под Божью кровать шестеренки. И он не знал, как с этой свободой жить.

По сути, даже Господь в грядущем раю не мог предложить людям ничего, кроме своей над ними абсолютной власти, — вообще ничего! Может, потому, что власть, тем более абсолютная, не нуждается ни в чем, кроме себя самой.

Он очень надеялся, что это имеет какой-то неведомый Высший Смысл. Однако там, на самом верху, и впрямь не было никакой иной цели, кроме власти самой по себе.

Бруно знал, что новый мир будет совсем иным. Ибо не станет забот ни о грехе, ни об искуплении, а Новейшим Заветом человеку станет механически точный расчет. И люди наконец-то поймут, что смысл их бытия вовсе не в завещанной Иисусом любви и еще менее — в отвоеванной Адамом и Евой свободе мысли и поступка. Ибо смысл шестеренки может быть лишь в одном — в безостановочном вращении в отведенных ей пазах. Так, как и планировал Господь — до того, как пустил все на самотек.

Инквизиторы, сами не понимая, что делают, намертво закрепили в иноверцах их брезгливое нежелание иметь хоть что-нибудь общее с машиной Церкви. Теперь иноверцев было проще отправить в плавильные печи, нежели переточить под нужный размер.

Как бы низко ни находился настоящий мастер на лестнице жизни, он может все.

Любой, даже самый невинный текст можно истолковать по-разному. Поэтому главное — завести дело, а уж найти сомнительную строку проще простого.

Стоит внушить противнику, что все кончилось, как он тут же раскисает и подставляет самое уязвимое место.

Кто знает ремесло, тот знает жизнь.

У честного мастера и часы не врут.

Томазо оспаривал тезисы часовщика всю дорогу до Сан-Дени, но оспорить так и не сумел. Власть как самоцель — это и впрямь было бессмысленно, а никакой иной цели он так и не видел ни у евангелистов, ни у своих. Это раздражало. Прямо сейчас тысячи и тысячи умных, отважных, сильных «Томазо Хиронов» по обе стороны линии фронта работали как заведенные, а там, наверху, так и не придумали ничего сложнее «власти как самоцели».

Но это было доступно и деревенскому петуху!

Бруно посмотрел на вцепившиеся в край стола побелевшие пальцы.

— Вы единственный человек в Арагоне, который не боится. Других нет.

Сеньор моргнул и отпустил стол. Он явно растерялся.

— И это, по-твоему, верный признак авторства?

Бруно ушел в себя — на мгновение, не более.

— Точное знание освобождает от страха. Вы не боитесь. А значит, вы знаете.

Любой, даже самый невинный текст можно истолковать по-разному.