Цитаты из книги Избранные

«Стоит ребенку сказать что-нибудь дельное, мало-мальски толковое, и вокруг сразу ахи да охи. – Подумать только, он рассуждает совсем как взрослый. А почему нам не рассуждать как взрослым? Чего вы удивляетесь нашей смышлености, как будто мы безнадежные дебилы из школы для дефективных? Мы такие же люди. Но почестнее. Только и всего. И ростом меньше. Даже зубов у нас столько же, сколько у вас. Если считать ваши фальшивые зубы».

«- Не терпится стать взрослой, - уколол меня папа, застав у зеркала, где я пробовала мамину помаду на своих губах. - Нисколечко. - Хочешь остаться маленькой? - Да. Лилипуткой. Со старушечьим личиком. - Тогда тебя возьмут в цирк. - А разве я не в цирке? Папа с воспитательной целью шлепнул меня по заду».

«А я его любила не за то, что он одевал меня, как куколку. А за то, что он – славный. Не лезет с нравоучениями. Не требует благодарности. А просто любит».

«У каждого возраста свои минусы. У бабушки - климакс, у меня - глисты».

«Евреи, рассеянные по всему миру, по всем странам, – это отличное удобрение, помогающее процветанию этих стран. Евреи же, собранные вместе, превращаются в обычное говно».

«Америка – страна абсолютно ничего не означающих улыбок. Русские эмигранты на эти улыбки попадаются, как рыба на крючок. Здесь улыбаются просто так, без причины. Потому что так принято. Улыбка на лице, как косметика для женщины. Без улыбки – дурной тон».

Павлика Морозова убил его родной дедушка. За что? Вот тут я сначала совсем ничего не могла понять. Жил Павлик в глухой деревне, в Уральских горах. Было это давным-давно, еще до рождения моего папы. У Павлика тоже был папа. Деревенский человек. Крестьянин. У него было маленькое хозяйство. Он сеял хлеб и доил свою корову, чтоб у детей было свежее молоко.

В это время по приказу Сталина по всей России у крестьян стали отнимать землю и скот и делать все общим. Чтобы жить по-социалистически, а не частным образом. Короче говоря, сделали колхоз. Это такое сокращенное слово, которое расшифровывается как коллективное хозяйство.

Отец Павлика не хотел расставаться со своей землей и был против колхоза. А таких людей Сталин называл «врагами народа» и отправлял в тюрьму, где они обычно умирали, побывав на допросах у таких «друзей народа», как мой дедушка Степан.

Никто не знал, что отец Павлика против колхоза. Знал Павлик, который подслушал ночной разговор папы с дедушкой. И пошел в милицию и донес на родного отца. За что того немедленно арестовали, и Павлик остался сиротой. Потому дедушка зарубил его топором. За то, что продал отца.

Наша учительница Мария Филипповна, когда рассказывала нам о подвиге Павлика Морозова, чуть слюнями не изошла, умиляясь этому отцепродавцу, как святому.

– Для него, как для подлинного патриота нашей Родины, дело коммунистической партии было выше традиционной сыновней любви. Берите пример с него, дети.

С кого пример брать? Какой пример? Доносить на своих родителей? Сажать их в тюрьму? За что? За дело коммунистической партии? Какое дело? Что такой ребенок понимает в политике? Какое ему дело до взрослых дел?

У него есть отец. И нет никого выше отца. Даже сам Сталин. Хоть его и называли отцом народов. Но то – народов, а то – мой, собственный.

Как может у ребенка язык повернуться предать родного отца, отправить его на смерть? Это надо быть ненормальным, с мозгами набекрень. И таких детей надо строго изолировать и насильно лечить.

Мама Питера рассказывала, как лет пятнадцать назад она приехала в Нью-Йорк с дипломом инженера-химика и искала работу. Она позвонила по газетному объявлению в одну фирму, и там сказали, что будут рады с ней познакомиться, потому что ищут специалиста именно такого профиля. Она заполнила анкеты, отправила туда и получила приглашение на интервью. По телефону ее снова заверили, что фирма в ней очень заинтересована.

По телефонному разговору и по письму там не определили, конечно, цвета ее кожи, и, когда она пришла, у всех сделались кислые рожи, хотя старались улыбаться и быть вежливыми.

– У вас прекрасные данные, – сказала ей дама, ведшая беседу и лишь поверхностно глянувшая в анкету, – но нам нужны специалисты, имеющие хотя бы несколько лет стажа практической работы.

– А вы потрудитесь посмотреть несколькими строчками ниже в моей анкете, – спокойно сказала мама Питера, которая тогда еще не была даже замужем, – и вы обнаружите, что я проработала два года.

– Ах, да. Совершенно верно. Это прекрасно… И мы бы вас с радостью взяли, если б среди предметов, которые вы изучали, был бы тот, который больше всего интересует нашу фирму, – и дама назвала этот предмет.

– А вы потрудитесь посмотреть еще несколькими строчками ниже, – снова спокойно отвечала мама Питера, – и увидите, что я успешно сдала экзамен по этому предмету.

– Ах, да… Совершенно верно… Но я должна вас огорчить… ровно час тому назад мы приняли на эту должность человека.

– А скажи, пра, за что ты сидел при царе?

– Потому что хотел свергнуть царя и установить советскую власть – власть рабочих и крестьян.

– А скажи, пра, за что ты сидел в тюрьме при советской власти?

– Честно сказать? Не знаю. Я только добра хотел советской власти.

– А скажи, пра, сколько ты сидел в тюрьме при царе?

– Два года и три месяца. По сравнению с советской эта тюрьма была как курорт. И охраняли нас так, – что даже ребенок мог бы сбежать. Вот я и сбежал, – чтоб свергнуть царя.

– А скажи, пра, сколько ты сидел при советской власти?

– Двадцать лет. От звонка до звонка. И если б Сталин не умер, не видать мне свободы никогда.

– А скажи, пра, тебя пытали в царской тюрьме?

– Боже сохрани.

– А скажи, пра, а в советской тюрьме?

– Охо-хо. Еще как, деточка. До сих пор косточки ноют.

– А теперь ты ответь мне, пра, зачем же было делать революцию и заменять царя советской властью?

– Спроси меня что-нибудь полегче, внученька. За что боролись, на то и напоролись. А ты будь умницей. Что я сказал

– запомни, но никому не говори. В школе на уроке отвечай по учебнику. Там точно сказано, как надо отвечать.

– Хорошо, пра. Я буду умницей. Честное ленинское! А то тебя за такие разговорчики снова погонят старенького в Сибирь.